Забвение, которого Дэвид искал в водке, оказалось несовершенным. Годами его сон терзали яркие сновидения, пропитанные ужасом и виной, но ни одно из них не было и вполовину столь странным, как то, в котором он увяз в мотельном номере в Санта-Барбаре.

Как никогда прежде, в собственном кошмаре он появлялся лишь на миг, а большую часть времени беспомощно наблюдал изнутри — из разума и тела Эмили — в ту ненавистную ночь дождя и гибели. И, в отличие от прочих снов, этот разворачивался с жуткой, страшной связностью, будто истина такова: ему суждено вновь и вновь переживать его в вечности.

† † †

Дворники швыряют потоки воды со стекла, но ночь возвращает их в ещё большем объёме. Она едет медленнее, настороженно вглядываясь в плохую видимость. Когда из-под капота доносится громкий стук, настоящая опасность оказывается не в столкновении, а в поломке. Через несколько секунд Buick начинает рыскать, рулевое колесо дёргается, машину бросает и трясёт, бросает и трясёт. Вот дерьмо. Ну и что теперь, Карлино? Диплом по американской литературе при тебе? О чём ты, чёрт возьми, думала? Почему не пошла в техникум на автомеханика?

Боясь, что застрянет на полосе и кто-нибудь на скорости въедет ей в зад, она ведёт Buick ещё четверть мили — будто целую вечность, — пока не видит карман у смотровой площадки и не съезжает с дороги. Не успевает она затормозить, как двигатель глохнет. Одновременно умирает аккумулятор — или поломка не даёт той энергии, что в нём ещё осталась, пойти на фары и печку.

Порывы ветра с такой яростью раскачивают Buick. Потоки лупят по крыше, стекают по всем сторонам машины, и дождевые стёкла показывают искажённую ночь. Фары проезжающих ничего не высвечивают, лишь усиливают ощущение бесформенного, хаотического мира.

Когда она пытается с мобильного набрать аварийный номер AAA, выясняется, что связи нет — то ли из-за чудовищной погоды, то ли потому, что этот участок побережья довольно глухой. Телепортируй меня, Скотти.

Она чувствует себя дурой: выехала так поздно, рассчитывая на более мягкий дождь. Могла бы подождать до завтра. Но она четыре дня была вдали от дома и скучает по их маленькому бунгало в Корона-дель-Мар. И по Дэвиду. Господи, как она скучает по Дэвиду. Их жизнь благословенна. Иногда она сама удивляется, как стала такой домашней: ночная жизнь и долгие поездки ей почти не нужны, куда милее простые удовольствия дома. В последнее время она думает и о детях. Мама время от времени подталкивает её к этому. Маме нужны внуки. Двое, а то и трое. «Я слепая, Эмили, а всё равно рискнула, и вот — ты, но, может, тебе повезёт родить ребёнка получше воспитанного». Ха-ха-ха. Ещё немного, мамочка дорогая, и я так разотру тебе кулаком макушку, что не забудешь. Так вот, паника из-за рака у Нины оказалась лишь паникой, и она будет в порядке. Но поездка всё равно была не напрасной; дружеский поступок не бывает напрасным. И всё же Эмили слишком хотела домой — и теперь вынуждена расплачиваться за неудобство: ночная поломка в бурю.

Она думает выйти и попытаться остановить проезжающего дальнобойщика. Никогда не знаешь, кто может сидеть в легковушке или внедорожнике. Можешь сама позвать беду. Но дальнобойщики ведь в основном надёжные — правда? — и готовы помочь застрявшему водителю.

Но погода отвратительная. Через две минуты она промокнет насквозь. И нет гарантии, что кто-нибудь остановится — нынче так мало самаритян. К тому же из-за погоды машин куда меньше обычного: меньше шанс, что проедет какая-нибудь добрая душа и заметит её. Лучше дождаться патрульного, который увидит тёмную машину и, возможно, остановится проверить. Да. Именно так поступит любой инспектор калифорнийского дорожного патруля, и один обязательно проедет — раньше или позже. Она верит полиции. Мама обожает детективы про полицейские расследования, и Эмили за эти годы прочитала Калисте по меньшей мере две сотни таких романов. В жизни копы не всегда ловят своего злодея, как в книгах, потому что нет автора, который заранее выстраивает им цепочку улик, но большинство старается изо всех сил. Она уверена, что они стараются — и что кто-то вот-вот появится.

В глубине материка высоко в холмах мерцают огни — слишком далеко, чтобы дойти до них пешком. Сквозь занавес бури она не видит к западу ни единого огонька и решает, что поблизости домов нет. Если уж ломаться, то всегда где-нибудь вроде Гиндукуша или австралийской глубинки — так гораздо сильнее дух приключения.

— К югу, вдоль берега, есть конное ранчо, — говорит ей Дэвид с заднего сиденья. — Езжай на ранчо, сейчас же, быстро, — но она его не слышит. Внезапная холодная точка на его лбу крадёт у него голос, и его уже нет на заднем сиденье — он снова за глазами Эмили.

Отсутствие печки — не беда. Ей и так достаточно тепло. Музыку бы — но взять её неоткуда. У неё есть бутылка воды и батончик PowerBar. Всё будет нормально. Перетерпи. Это не крушение корабля на необитаемом острове: не придётся год жить на кокосах и сырых крысах, не придётся пить собственную мочу и всё такое. Соберись, Карлино.

Может, это предчувствие, а может, ярость и непрекращающаяся буря действуют ей на нервы, но постепенно чувство одиночества превращается в чувство опасности. Паранойя ей не свойственна, она вечная оптимистка. В детстве мама называла её Маленькой мисс Счастье. К счастью, никогда не при других детях. Сейчас Маленькой мисс Счастье не помешало бы немного солнца. Но она в порядке. Ей доводилось и хуже. Она не хрупкая снежинка. Однако проходит час — и ей становится по-настоящему не по себе. На этом побережье грозы почти не бывают с молниями, но, конечно, сегодня небо трещит фейерверком, нагнетая атмосферу, чтобы девица в беде непременно почувствовала себя достаточно несчастной. Вероятность, что молния ударит в машину, равна нулю. Ноль целых ноль десятых. Ведь так? Что говорит твой диплом по американской литературе на эту тему? У Твена, Хемингуэя или Филипа Рота найдётся что-нибудь поучительное о молниях? К тому же она сидит на четырёх резиновых шинах — отличная изоляция. И всё же ей всё страшнее. Её бесит эта тревога. Это не про неё. Она злится на себя за то, что распаниковалась. Но сделать ничего не может. Что есть, то есть. Нет смысла самой себя пороть: порка не работала и тогда, когда мама пробовала её в детстве. Психологически она порке не поддаётся.

Она выдёргивает ключ из замка зажигания, распахивает дверь и выскакивает под дождь. Торопливо обходит Buick сзади, отщёлкивает багажник и достаёт монтировку: на одном конце — ключ для гаек, на другом — ломик. Вернувшись на водительское место, она вся мокрая, хотя и не промокла до кожи.

Теперь у неё есть оружие. Это, конечно, не молот Тора, но всё-таки.

Она сползает пониже в кресле. Лучше, чтобы проезжающий не мельком не увидел её и не понял, что в машине одна женщина. Если только это не патрульный, конечно. Патрульный остановится, даже если никого не увидит. Вообще, где же мистер Спасатель? Он уже давно должен был появиться.

Она какое-то время дрожит, но постепенно тепло тела подсушивает одежду. Да и ночь холодная, но не так чтобы совсем уж ледяная.

Проходит сорок минут без происшествий, дрожь утихает, и она уже слегка смеётся над собственной паникой. Монтировка, прислонённая к сиденью и упёртая в нишу для ног, — оружие неудобное. В софтболе она никогда не блистала и не представляет, как надо размахнуться так, чтобы выбить потенциального нападающего «на дальнюю трибуну».

И тут белый фургон с глухими бортами съезжает с южной полосы и паркуется рядом, параллельно ей. Когда она остановилась, Buick не стоял носом к ограждению смотровой площадки, не был обращён к морю. Он параллелен шоссе. Фургон теперь почти полностью заслоняет её от проезжающих: с дороги её не видно. На борту нет названия фирмы. Ей не нравится, что он отрезал её от шоссе 101.

Мужчина, который выходит из фургона, в плаще с капюшоном — не в одной из тех жёлтых непромокаек, а в тёмной, просторной накидке; издали почти кажется, будто на нём плащ с пелериной. Дракулы не существует. Запомни это, Карлино. Просто мужик в дождевике. Он оставил фары включёнными, и площадка уже не такая кромешно тёмная, как раньше. Подойдя к водительскому окну, он заглядывает внутрь. Лицо у него приятное — как у плюшевого мишки без шерсти, — и он выглядит очень озабоченным, когда спрашивает: «Сломались, мисс?»

На переднем пассажирском сиденье Дэвид смотрит мимо Эмили на отражённое в боковом стекле лицо Ронни Джессапа, и ужас пронзает его, словно молния пробила машину и ударила прямо в него. Он тянется к монтировке в нише у водительских ног, но пальцы сжимаются на пустоте — будто ни он сам, ни железка не настоящие. Он переводит взгляд на окно: там лицо Патрика Корли. Но ледяная точка на лбу превращает это лицо в лицо Ронни Джессапа — и Дэвид снова смотрит наружу глазами Эмили.

Каким бы милым ни было это лицо и как бы сладко ни улыбался он, всё равно это большой человек — огромный, — и его размеры заставляют Эмили нервничать. Она говорит через закрытое стекло:

— Я вызвала AAA, эвакуатор уже едет.

Он перекрикивает бурю:

— Для эвакуатора тяжёлая ночь. Много кого занесло. Может, часы пройдут, пока он доберётся. Хотите, я подвезу вас в Голету, а с этим разберётесь утром.

— Спасибо, — говорит она; из-за её слов слегка запотевает стекло. — Спасибо, но я подожду эвакуатор. Он будет с минуты на минуту. Не хочу, чтобы он приехал, а меня нет, и тогда он не увезёт машину.

Она слишком много говорит. Мужчина смотрит на неё, а она улыбается ему «спасибо, но уходите», однако он, наверное, читает тревогу у неё в глазах. Ей бы отвести взгляд. Но, может, не первой отводить. Не показывать, что запугана. Что это — игра в гляделки?

Здоровяк делает шаг к двери позади неё и заглядывает в салон. Зачем он смотрит на заднее сиденье?

Теперь он уходит к багажнику, теперь обходит машину к правому борту. Подойдя к передней пассажирской двери, он дёргает ручку и обнаруживает, что заперто.

— Убирайся отсюда! — кричит она. — У меня пистолет. Убирайся! — Он не верит в историю про пистолет. У него что-то вроде молотка с шаровым бойком. Он разбивает окно пассажирской двери. Ветер и дождь врываются мимо него в Buick. Ох, дерьмо. Ох, Иисусе Боже. Он просовывает руку внутрь и тянет за ручку, он открывает дверь, этот сукин сын сейчас залезет внутрь.

Теперь остаётся лишь распахнуть водительскую дверь и выскочить, прихватив монтировку. Даже не думать драться — он слишком здоровый, гигант. Просто рвануть вокруг фургона, на шоссе, рискнуть движением — может, собьют, но это лучше, чем то, что эта тварь задумала. На шоссе он не полезет. Сядет в фургон и свалит.

Ох, но для своих габаритов он быстрый, как кот. Она уже у задней двери фургона. Номерного знака нет — он снял его, а это плохо: значит, может, он именно за этим и ездил, за этим самым, хотел остаться анонимным, и, может, делал так прежде и сходило с рук. Она бросается к шоссе 101, но он хватает её за куртку, едва не выдёргивает из-под ног землю и разворачивает к себе, и она ждёт, что молоток с шаровым бойком сейчас обрушится ей на голову. Но он хочет не этого, он не хочет её калечить; он грубо говорит, чего хочет, орёт ей в лицо слово на П, орёт и орёт, пока швыряет её об одну из двустворчатых дверей на корме фургона, бьёт кулаком в живот, выбивая воздух, боль разливается по груди — и у него появляется секунда, чтобы возиться с ручкой второй двери: он собирается затолкать её внутрь, залезть следом, подавить, увезти — и тогда с ней будет покончено, она исчезнет навсегда.

За всё это время мимо проезжает машина, внедорожник, грузовик — и никто не останавливается, никто даже не сбавляет хода, никто не сигналит, чтобы спугнуть ублюдка-насильника. Ветер воет, хлещут потоки дождя, небо пылает, тени скачут, от моря проносятся тонкие полосы тумана, но ведь кто-то должен был их увидеть — хотя бы один, — и всё же они ничего не видят. А в эту минуту южные полосы пусты. Она одна, всё зависит от неё, и, несмотря на удар, она не выпустила монтировку. Она взмахивает ею снизу вверх, прямо между его ног. Удар по паху — крепкий, хоть и не такой, как хотелось бы, — но ему хватает, чтобы он судорожно вдохнул, ослабил хватку и, шатаясь, отступил на два-три шага.

Дэвид кричит: «Беги, беги, беги, пока можешь!» Но буря громче его голоса. Он в отчаянии мотает головой из стороны в сторону, открывает глаза и видит в зеркальной двери шкафа отражение мотельной кровати, горящую на тумбочке лампу и человека, сидящего у постели на стуле с прямой спинкой, который оттащили от маленького письменного стола. Этот человек — Ронни Джессап. Нет. Нет, это Патрик Корли. Патрик Корли — настоящий. Не сон. Он наклоняется вперёд. Что-то у него в руке. Он прижимает предмет ко лбу Дэвида. Ледяной холод. И мотельная комната снова становится бурной ночью.

Эмили надо идти ва-банк — другого выбора нет. Если она выскочит на шоссе, какой-нибудь «ничего-не-вижу» непременно её собьёт, вот уж точно. Поэтому она бросается на нападавшего и замахивается монтировкой — замахивается от всей души, «на дальнюю трибуну», — и попадает ему по правому боку. Дождевик смягчает удар, но он вскрикивает. Она его задела. Она в восторге! Она снова замахивается — уже по голове: цель меньше, но рискнуть надо. Мокрая сталь выскальзывает из её мокрых рук. Железка, пролетев над его головой, с лязгом падает на асфальт за его спиной. О Господи Боже, помоги мне. Теперь остаётся только бежать. Она мчится на запад, к ограждению и лугам внизу. Он не сможет бежать так быстро, в таком состоянии. Она бегает для здоровья, она — газель, а он — тяжёлый зверь. Тёмные луга — это и побег, и укрытия, а дальше — пляж, где можно бежать во весь опор.

Но, возможно, его ярость — ярость и безумие — даёт ему силы рвануться следом, снова схватить её и впечатать в ограждение. Он бьёт огромным кулаком по виску. Вспыхивает боль — и тьма, глубже ночи.

Ох, Дэйви, Дэйви, Дэйви!

Ей двадцать пять. Это не может кончиться здесь — не при матери, которая на неё надеется, не тогда, когда ещё нужно зачать, родить и вырастить детей, не когда Дэйви ждёт. Зверь бьёт её снова — и она исчезает. На миг она приходит в себя, понимает, что её тащат по чёрному асфальту, снова теряет сознание, очнувшись, обнаруживает себя в задней части фургона, стянутую пластиковыми стяжками. Затем — безжалостная тьма.

В этой ощутимой тьме голос настойчиво шепчет:

— Эмили ушла навсегда, она ушла навсегда, она ушла навсегда, а Мэддисон — всего лишь ходячий труп, ходячий труп...

† † †

Другие ужасные сны мучили Дэвида всю ночь, но, в отличие от первого, они были бесформенны, как расплавленный воск в лавовой лампе. Водки он выпил гораздо меньше, чем собирался, и эти сны не были зачаты в чреве опьянения. Проснувшись в пятницу в 8:40 утра, он не испытывал похмелья, хотя ужас, свернувшийся внутри, был притуплённым терновником, оплетавшим каждый нерв. Он сел на край кровати и уставился на своё отражение в зеркальной двери шкафа.

Он осмотрел кровать и пол вокруг неё, но не нашёл ничего необычного.

Жёсткий стул с прямой спинкой был задвинут в нишу для ног под столом — туда, где ему и место.

В этом номере не было смежной двери в соседний.

Высокое окно в ванной было маленьким. Никто не мог войти и выйти через него.

Он подошёл к наружной двери. Засов был заперт, но цепочка — нет. Он был уверен, что, когда ложился спать, цепочка была на месте.

Была ли Мэддисон на самом деле Эмили или кем-то другим, она не могла знать, что он снял номер в этом мотеле. Как и Патрик Корли.

Вчера вечером ему казалось, что за ним следят. Он списал это на паранойю, не более того. И всё же цепочка болталась…

Мэддисон не могла знать, что он ездил в Фолсом поговорить с убийцей. Она даже не знала о Ронни Джессапе.

Если только… если только она каким-то образом не была Эмили — и потому знала, кто её убил.

И насколько безумна эта мысль? Настолько же безумна, как сам Джессап.

Пока Дэвид одевался, пока выходил найти, где поесть, пока завтракал, пока думал о мрачной задаче, что ждала его впереди, пока страх не отпускал, он решил: необычайный сон — как будто от лица Эмили — должен быть либо плодом нарастающего отчаяния, либо каким-то образом наведён кем-то другим. Вторая версия не имела смысла, но он всё равно её обдумывал.

Если допустить, что этот сон был сочинён и каким-то образом внедрён ему в голову во сне — с помощью технологии, которую он не в состоянии постичь, — значит, он должен был служить одной цели: сломить его дух. Если его удастся убедить, что Эмили забрал Ронни Джессап и она — среди мумифицированных останков тех четырнадцати, которых так и не нашли, и если его заставить думать о Мэддисон как о чём-то нечистом, о чём-то вроде ожившего трупа, тогда он, возможно, с меньшей настойчивостью продолжит попытки найти её.

Даже если они знали о его связи с Джессапом, даже если они вообще знали, что вчера он ездил в Фолсом, они не были всеведущими. Они не могли знать, что именно сказал ему Ронни Ли Джессап в уединении той комнаты для свиданий, что он раскрыл, где искать останки пропавших четырнадцати женщин.

Родился ли сон из отчаяния или был навеян какой-то тайной технологией, он всё равно толкал Дэвида обратно — к дому Джессапа. Совесть и подсознание требовали, чтобы он вернулся в лабиринт.

Ему понадобится другая машина. Если они заранее знали о его намерении ехать в Фолсом, они могли спрятать GPS в его Terrain Denali, пока та стояла на тюремной парковке.

И ему нужно оружие. Что-то получше, чем монтировка.