Дэвид чувствовал себя выжатым. Ему казалось, он должен хотеть убить Ронни Джессапа, но эта ненавистная тварь больше его не волновала. Даже если бы за дверью с окошком не было охранника, который наблюдает за ними, даже если бы Дэвид мог сделать это и уйти безнаказанно, он не совершил бы здесь насилия. Он не верил, что убить это чудовище было бы неправильно, хотя самые высокопоставленные чиновники штата, всё более и более возмутительно изображая добродетель, могли бы приравнять такую казнь к преступлениям Джессапа. К тому же Ронни, когда-то бывший исполином ужаса, теперь стал пустым сосудом, дрейфующим по течению, и таким останется до конца своей жалкой жизни. Ударить по нему означало бы не больше чем вульгарную, жалкую попытку оправдать самого себя — тогда как оправдывать себя он не имел никакого права.

Когда Дэвид застегнул застёжку на конверте, набитом фотографиями, Ронни Джессап сказал:

— Когда они откроют ту комнату, Дэйв, когда найдут тех хорошеньких девочек, ты не дай им забрать и похоронить твою Эмили. Она может выглядеть мёртвой, и по каким-то меркам она и правда может быть мёртвой, но на самом деле она не мертва — не навсегда.

Дэвид поднялся.

— То, что я говорил про то, что всех этих красавиц можно вернуть к жизни электричеством, — это было полное дерьмо, Дэйв. Ещё одна штука, чтобы закон подумал: «по причине невменяемости». Ни один суд не станет слишком жёстко обходиться со стариной Ронни, если я не отличаю выдумку от правды, если верю, будто вся эта электрическая хрень из фильмов про Франкенштейна — правда.

Дэвид смотрел на него сверху вниз.

— Но ни одна из этих девчонок не совсем мёртвая. Они сохранены, как окорока или колбасы или консервированные груши — как что угодно в супермаркете: не испорчены и не увяли, сохранены древними химическими формулами, кремами и эликсирами жизни, которыми я натирал их хорошенькие тела и делал уколы. Но это ещё не всё.

Он улыбнулся и покачал головой, довольный собой, гордый своими достижениями. Его мягкий, музыкальный голос мог бы очаровать слушателя и заставить поверить хоть на малую долю даже самым нелепым его утверждениям.

— Самые мягкие кремы и сильные эликсиры по древним формулам — но там ещё и большая магия, Дэйв. Настоящая магия.

Дэвид поднял взгляд на высокое окно, откуда улетела белая птица. Крылатый наблюдатель не вернулся. Дэвид не верил, что он вернётся — даже если он простоит там до конца жизни, высматривая его.

— В той глубокой тайной комнате есть настоящая магия, — повторил Джессап. — Электричество не нужно, Дэйв. Тебе нужно только прошептать ей на ухо её имя, отогнуть повязку с её рта и поцеловать её. Поцелуй как следует — и она проснётся и будет готова.

Дэвид молча смотрел на Джессапа.

— Поцелуй как следует, Дэйв, и она снова будет твоей.

Когда Дэвид отвернулся от стола, Джессап сказал:

— Тысяча в месяц теперь. Старина Ронни с тобой обошёлся правильно, как и обещал.

— Больше ты ничего не получишь. Ни цента.

Джессап говорил тихо, ровно, с таким видом, будто не сомневался: угрозу лишить его денег не выполнят.

— Не ломай своих обещаний, Дэйв. Ты знаешь, чем это кончается. Ты знаешь, чем это кончилось для милой Эмили — ты же ломал обещания. Сломаешь обещание Ронни — для тебя это выйдет хуже, чем для меня.

У двери напротив той, у которой стоял охранник, Дэвид нажал кнопку вызова, чтобы ему прислали сопровождающего и вывели из корпуса максимального режима.

— Старина Ронни знает больше, чем ты, Дэйв. Старина Ронни не всё сказал. Ты вернёшься, когда поймёшь. Вернёшься, чтобы услышать ещё, только больше ничего не будет, пока ты не оплатишь мой счёт.