Подняв лихорадочно блестящие глаза от фотографий, Ронни Джессап сказал:

— Изменил ей? С кем? Она знала? Она плакала?

— Заткнись, Ронни. Просто заткнись и слушай. Я расскажу по-своему — это моя маленькая прогулка по Аду. У неё была хорошая подруга, жила в Сан-Луис-Обиспо. Звали Нина. У Нины вдруг заподозрили рак — такая же молодая, как Эмили, всего двадцать пять, и она до смерти боялась. Эмили хотела поехать в Сан-Луис, быть с Ниной во время обследований и диагностической операции — всего четыре-пять дней. Она хотела, чтобы я поехал с ней, поддержал её, чтобы она сама могла как можно лучше поддерживать Нину. Обычно я бы поехал. Мы везде ездили вместе, везде. Там всего-то, может, двести пятьдесят миль вверх по побережью. Но на этот раз было другое… обстоятельство.

Джессап мудро кивнул и, приоткрыв свои надутые губы, сказал:

— У тебя была другая девка, которую ты хотел трахнуть. Скажи кто, мистер Торн. Эмили её знала? Это была ещё одна подружка Эмили? Ты трахнул одну из её подруг?

Дэвиду хотелось ударить его в лицо, но он заслуживал это поношение, от кого бы оно ни исходило — даже от этого чудовища. На мгновение он не смог продолжить.

Свободной рукой Джессап развернул одну из десяти фотографий так, чтобы Эмили смотрела на Дэвида, но Дэвид не мог на неё смотреть и всё же доводил рассказ до конца.

— Я написал сценарий по своему первому роману. Фильм был в предпроизводстве, почти готовились начать съёмки. Мне казалось, это такое большое дело. А это был всего лишь фильм. Ничего такого, что имеет значение — не в долгую. Некоторые актёры хотели поговорить со мной о своих ролях. Иногда, если режиссёр — просто снимальщик, если его интересует только картинка, актёры хотят разговаривать со сценаристом. Я мотался в Лос-Анджелес и обратно. В основном — из-за исполнительницы главной роли. Она была всего на несколько лет старше меня, но огромная звезда, красавица. Она сначала чуть-чуть ко мне клеилась. Потом — уже не чуть-чуть. Я знал… знал, что могу её получить, быть с ней.

По тому, с какой напряжённой сосредоточенностью он слушал, по свирепому напряжению скованного тела Джессап требовал зрительного контакта. Дэвид выдержал его взгляд, когда здоровяк сказал:

— Я знаю, кто она, Дэйв. Как мы с тобой подружились, я про тебя всё узнал, почитал, карьера у тебя вон какая. Я знаю этот фильм, эту звезду. Горячая. Она хорошая девочка? Мокрая была, когда ты в неё вошёл?

Дэвид содрогнулся от омерзения. Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы справиться с собой.

Мясистый рот Джессапа сложился в ленивую дугу — улыбку демона, видящего сладкий сон, — и он повернул ещё одну фотографию так, чтобы Эмили снова смотрела на Дэвида.

Покончить с этим.

— Незадолго до того, как Эмили позвонила Нина, актриса позвонила мне и пригласила на ужин на следующий вечер, к себе домой, в Бел-Эйр, чтобы обсудить мотивацию её персонажа, может, слегка подправить кое-какие реплики. Я сказал Эмили, что звонил режиссёр, что мне нужно на пару дней в Лос-Анджелес, что это важно для картины, и я не могу поехать с ней в Сан-Луис-Обиспо. Эмили поняла. Она всегда понимала. Она всегда поддерживала.

Поворачивая к Дэвиду третью фотографию, Джессап сказал:

— Она не поняла, Дэйв. Она не поняла, как ты ей бессовестно врал.

Дэвид смотрел поверх головы Ронни Джессапа на высокое окно, затянутое сеткой и забранное решёткой, хотя до него было не дотянуться. На внешнем подоконнике сидела белая птица, заглядывая внутрь и вниз на них, словно это должно быть предзнаменованием какого-то грозного события, которое вот-вот случится.

— Она поехала к Нине одна, пробыла четыре дня, выехала домой днём, попала в погоду хуже, чем ожидала. А потом у неё сломалась машина. Я никогда… я больше никогда её не видел.

Джессап покачал головой.

— Не годится, Дэйв. Ты пропустил самое вкусное. Ты пропустил про актрису. Это был не просто ужин. Ты, спорю, остался на ночь.

— На две ночи. И спустя столько лет я всё равно себя не понимаю — почему я так сделал, о чём я думал. Потому что она была знаменитостью, и каждый мужик, которого я знал, завидовал бы мне, если бы узнал? Из-за гламура? — У него вырвался короткий, горький смешок. — Гламура там было примерно как в борьбе в грязи. Она слишком много пила. Я тоже — хотя до этого никогда так не пил. Она нюхала кокаин, я — нет. Она была красивая, но не настолько, как Эмили. Она была раскованная, да, но до такой степени, что меня это пугало, меня тошнило от того, чего она хотела, и при всём этом она была скучная, зацикленная на себе. Ни капли настоящего остроумия, ни какого-то выдающегося ума, ни подлинной теплоты — зато вдоволь этой, «актёрской по методу».

— Скажи мне, что ты с ней делал, и всё такое, что тебя тошнило, — сказал Джессап. — Скажи, Дэйв. Ты должен смотреть мне в глаза, прямо мне в глаза, Дэйв, не отводи, и скажи старине Ронни… если хочешь, чтобы я тебе сказал.

Заключая сделку с дьяволом, надо было ожидать, что мелкий шрифт существует — просто ты, слишком рьяно стремясь спуститься вниз, его не прочёл, но обязан ему подчиниться.

Они сидели друг напротив друга, глядя глаза в глаза, пока Дэвид раскрывал подробности. Чем дольше он выдерживал взгляд кобры Джессапа, тем сильнее попадал под его чары и тем меньше мог отвести глаза. Между ними возникла невыразимая связь — будто психический провод. Слово за словом Дэвид ощущал не то, что из него вытекает что-то жизненно важное — как могло бы подсказать само выражение «психический вампир», — а скорее то, что Ронни Джессап пытался передать своему посетителю какую-то сущностную часть себя, как будто в конце этого Дэвид окажется скованным и запертым в теле Джессапа, а Джессап выйдет на свободу как Дэвид Торн.

И вот это было сделано. Он ничего не утаил, полностью опозорил себя перед этим зверем — и легче от этого не стало.

Глаза убийцы наполнились непролитыми слезами.

— Ты разорванный человек, Дэйв. Весь разорван, весь болишь — и мне жаль на это смотреть. У нас с тобой проблемы с самоконтролем, это точно, и лучше признать. Не оправдываться. Так надо. Теперь у нас никого нет — ни у тебя, ни у меня: меня порезали, и я точно умру в тюрьме, а ты весь измотанный и всё ещё рвёшь сам себя. Тяжёлая дорога у нас была, Дэйв, тяжёлая, мать её, дорога. Что меня тревожит, Дэйв — потому что ты мой друг, может, единственный друг во всём мире, — так это то, что ты не можешь отпустить эту Эмили. Её уже нет — где бы она ни была, — а ты не отпускаешь, и это нездорово. Можно рвать себя только какое-то время, а потом однажды ты просто разваливаешься. Как ты не отпускаешь это, Дэйв, я думаю, ты разваливаешься — и мне от этого больно.

Дэвид не перебивал. Он ждал, пока Джессап выговорится. Это заняло время. Потом он сказал:

— Помимо двадцати семи, были ещё двое, в убийствах которых вы не признались. Они мертвы.

— Именно то, что я сказал.

— Кто они были?

— Ни одна из этих бедолаг не была твоей Эмили.

— Кто они были? — настаивал Дэвид. — Если хочешь получить от меня хоть ещё доллар, отвечай на мои вопросы.

Джессап кивнул.

— Ты мне — я тебе. Ты мне — я тебе. У нас с тобой было «ты мне — я тебе». Старина Ронни своё слово держит. Это были первые двое, Дэйв. Дети. Маленький мальчик и ещё меньше — девочка. Всё это было как-то не так. Это было неправильно — и недостаточно весело. Так что я на время остановился, пока не понял, что будет лучше. Если бы это тут знали плохие мужики, меня бы давно уже насмерть порезали. Тут, в тюрьме, ниже по тюремной лестнице нет никого, чем мы, заблудшие души, что тронули маленьких детей, — сколько бы мы потом ни раскаивались. Теперь моя жизнь у тебя в руках, Дэйв. Я надеюсь, ты сохранишь мой секрет — как я сохраню твой про то, как ты тёрся с кинозвездой, пока, может, Эмили умирала.

Слишком измотанный, чтобы злиться, и слишком много лет уже проживший без способности к праведному негодованию, Дэвид только сказал:

— Были ещё?

— Только те двое. Я ж сказал.

— Вы уверены, что никого не забыли?

— Я помню только несколько имён, Дэйв. Какие-то лица. Но число я помню как следует. Число мучает меня — весь вред, что я натворил, все семьи, чьи сердца я разбил. У Эмили была семья?

— Только мать.

— Ты когда-нибудь говорил её матери, как ты драл кинозвезду, пока Эмили ехала по дороге одна?

Дэвид глубоко вдохнул, и грудь заболела от воздуха, хлынувшего внутрь.

— Нет. Не говорил. Не мог.

— А надо бы, Дэйв. Надо бы сказать её матери. Одну вещь я усвоил: признаться — оно хорошо. Признаёшься, вместе хорошенько поплачете — и всё, оно позади. Скажи её матери, Дэйв, и тогда ты не будешь вечно рвать себя из-за этого.