Нарисованный глаз на керамической плитке, врезанной в купольный потолок комнаты мумификации, был ключом к тому, чтобы попасть в тайную комнату под ней. С явной гордостью за своё плотницкое мастерство, навыки каменщика и изобретательность механика Ронни Джессап объяснил Дэвиду, как с помощью этой плитки можно добраться до «моих хорошеньких будущих королев», и описал взрывную ловушку, которую он устроил на лестнице, ведущей вниз к ним.

Когда Дэвид почувствовал, что теперь всё понял, он положил на стол манильский конверт с фотографиями Эмили — включая те, что уже показывал Джессапу во время прошлого визита.

Заключённый уставился на этот дар с острым интересом и облизнул губы, словно прокладывая путь к какому-нибудь лакомому кусочку.

— Ронни, поклянётесь мне, что пропавшие четырнадцать — в той скрытой комнате?

— Честью клянусь, мистер Торн.

— В вашем добровольном признании вы утверждали, что похитили двадцать семь и убили двадцать три.

— Верно. Это я и признал. Они взяли меня по-честному. Нет причины лгать.

— Из двадцати семи нашли тринадцать.

— Да, сэр.

— Среди тех четырнадцати в тайной комнате есть Эмили Карлино?

Джессап поднял взгляд от конверта и встретился глазами с Дэвидом.

— Это та, что была для вас такой особенной.

— Среди них есть Эмили Карлино? — настаивал Дэвид.

Убийственный психопат-сентименталист с яркой эмоциональной жизнью, психический вампир, питавшийся чужими эмоциями — которые для него были мягким, непрерывным оргазмом, — Джессап хотел, чтобы этот посетитель разделил боль и горе, чтобы он мог этим насытиться, упиться и утолить свой аппетит.

Дэвид вот-вот должен был накрыть для него пир.

— Я толком не могу сказать, есть ли там какая-нибудь Эмили Карлино. Как я вам говорил в прошлый раз, когда вы приходили, память у меня как-то стала мутнеть. Может, я помню девять или десять имён из этих четырнадцати. Никакой Эмили не помню. Беда в том, что некоторых мне пришлось убить, прежде чем я успел как следует ими попользоваться. Некоторые просто не с тем настроем были, недостаточно весёлые. Если я убивал их слишком быстро после того, как приносил домой, если не успевал как следует ими попользоваться, я их так хорошо не помню — хоть бы и выглядели они прекрасно. Но когда они откроют ту нижнюю комнату, мистер Торн, они узнают, потому что я написал имя каждой хорошенькой девочки на плите, на которой она лежит завернутая, чтобы я мог воскресить их в зависимости от того, на что у меня будет охота.

Джессап снова обратил внимание на конверт.

Хотя Дэвид расстегнул застёжку, он не вынул десять фотографий.

— В прошлый раз вы сказали мне, что были и другие — помимо двадцати семи из вашего признания.

— Это чистая правда.

— Если окажется, что Эмили Карлино нет в той нижней комнате, могла ли она быть среди тех убийств, в которых вы не признались?

— Нет.

— Как вы можете отвечать так быстро? Память у вас уже не та, что прежде. Вы сами мне это говорили, Ронни.

Когда убийца поднял глаза, взгляд его стал куда жёстче и острее, чем прежде.

— Она никогда не была одной из тех других — и это всё, что я скажу.

— Сколько было этих других?

— Она не была одной из них.

Пора давить. Хватит играть по правилам Ронни.

— Я сейчас в очень плохом месте, Ронни, в отчаянном месте. У меня нет времени фехтовать с вами. Если вы хотите эти дополнительные пятьсот каждый месяц — чёрт, если вы вообще хотите продолжать получать первые пятьсот каждый месяц, — вы должны рассказать мне всё, ничего нельзя утаивать. Я на пределе, я стою на уступе, над обрывом, и я больше не собираюсь терпеть ваше дерьмо. Не могу. Простите, если это вас злит или задевает ваши чувства, но так оно и есть. Кроме двадцати семи — сколько было других?

Кровь прилила к лицу Джессапа, хотя губы его побледнели. Он разозлился. Но злость была не чистой — в ней было примешано что-то ещё, чего Дэвид не мог распознать. С явной неохотой Джессап сказал:

— Двое.

— Двое — помимо двадцати семи.

— Да.

— Они мертвы?

— Да.

— Одна из них — Эмили Карлино?

— Нет.

— Кто они были?

Джессап закрыл глаза. Стиснул челюсти. В висках стала заметна пульсация. Когда он заговорил, в голосе не было злости — только жалость к самому себе.

— Вы меня тут позорите.

Недоверчиво Дэвид спросил:

— Как это — позорю?

Джессап, качая головой, ничего не ответил.

Дэвид вынул из конверта десять фотографий Эмили и разложил их на столе лицом к убийце. В дополнение к двум, что он приносил раньше, включая снимок, где она в бикини, он выбрал ещё восемь — тех, которые, как ему казалось, передавали её обаяние, её тепло, ум, светившийся в ясности её глаз, характер, видимый в прямоте взгляда, и ту нежность, которая сделала бы её для какого-нибудь ребёнка любимой матерью.

— Сейчас, Ронни, я сделаю то, за что мне будет стыдно — я опозорю себя. Я распахиваю перед вами сердце, чтобы вы увидели, каким тупым, лживым, эгоистичным говнюком я был. Я даю вам это — я знаю, такое вам нравится. Я знаю, вас заводят чужие страдания. Так вот, я отдаю это вам — а взамен вы рассказываете мне, чего именно вы стыдитесь, что именно мешает вам отвечать на мои вопросы так полно, как мне нужно.

Джессап открыл глаза и пробежал взглядом по фотографиям, разложенным перед ним. Его яркие пуговичные глазки теперь были полуприкрыты, а язык медленно двигался между губами, как у ящерицы с разжиженной кровью, томящейся под палящим солнцем.

— Видите эту женщину, Ронни?

— Ту, настоящую красотку, что вы мне уже показывали. Вот это девчонка, мистер Торн.

— Эмили Карлино. Я любил её, Ронни. Любил больше, чем могу выразить словами, любил куда сильнее — даже сильнее, чем тогда понимал. Я обожал Эмили. Она была не только самой красивой женщиной, какую я когда-либо видел, — она была ещё и лучшим человеком, какого я когда-либо знал. Честная, заботливая, добрая до костей. Она делала меня цельным. Мы были вместе больше пяти лет, и я ни разу ей не изменил, даже не думал об измене, у меня не было ни малейшего желания — а потом я изменил.