Стол и лавки были прикручены к полу, словно жуткое ощущение Дэвида — будто реальность вокруг него искривляется — стало зримым, законы физики перевернулись, и мебель могла бы всплыть к потолку. Огромный, как медведь, добродушный на вид Ронни Ли Джессап — с неизменно тёплой улыбкой и медово-карими глазами, мерцавшими сочувствием плюшевой игрушки, — сидел прикованный к лавке и пристёгнутый наручником к стальному кольцу в царге стола, словно какая-то вопиющая несправедливость бросила в тюрьму невинного ведущего детского субботнего утреннего телешоу. Вооружённый охранник наблюдал из-за двери с окошком.

Голосом таким же тёплым и сладким, как и его глаза, убийца сказал:

— Похоже, вы получили моё письмо. Почта работает хорошо. Я часто думаю: мог бы я стать почтальоном. На маршруте, наверное, встречаешь много хорошеньких девушек — и видишь, где они живут. Спасибо, что пришли проведать старину Ронни, мистер Торн.

С дальнего конца широкого стола Дэвид сказал:

— Надеюсь, вы привели меня сюда не только затем, чтобы снова со мной поиграть.

Тщательно сконструированная печаль перекроила выразительное лицо Ронни Джессапа.

— Я всегда был с вами честен, мистер Торн. Я не мог сказать вам, где спрятаны мои девочки, потому что — вдруг однажды я выйду отсюда и они мне понадобятся. Но во всём остальном я всегда был с вами правдив. Вы хороший человек, со мной по справедливости. А теперь случилась такая вещь, что где девочки спрятаны — больше не тайна, которую мне надо держать.

— Что случилось?

Глазами и лёгким кивком Ронни указал на свою правую руку, туго перебинтованную.

— Меня, знаете, почти всё время держат в одиночке. Чтоб я не навредил другим заключённым, будто мне есть дело до мужиков, что просто смешно. Но меня ещё держат почти всегда отдельно и чтобы меня самого уберечь. Тут есть такие, все плохие люди, плохие, как я, только признаться себе не могут — в этом их изъян, — и они думают, что то, что я делал с моими девочками, делает меня компанией непригодной. Они хотят доказать, что они лучше меня, — причинить мне вред. Ну так один порезал меня самодельным ножом. Ножа у него больше нет. И левого глаза тоже. Рука у меня заживёт, всё будет нормально, но это случившееся заставило меня понять: моих девочек у меня больше не будет. Дни мои сочтены — благодаря какому-нибудь продажному охраннику, а это ничего, потому что я свой конец заслужил тем, что сделал. Старина Ронни слаб, когда дело доходит до хорошеньких девочек, позорно слаб, а этот мир — не для слабых.

— Продажный охранник? — спросил Дэвид.

Ронни пожал своими широкими плечами.

— Он ведь не случайно ко мне подобрался. И ни у кого тут не будет такого большого и острого самодельного ножа, если кто-то по ту сторону решётки не хочет, чтобы он у него был. Печально говорить, но, думаю, один из новых охранников здесь — из семьи, у которой я украл одну из моих девочек. Я был так занят своими забавами, что там, снаружи, должно быть много родни. Это должно было случиться рано или поздно. И случится снова. Теперь я это вижу. У старины Ронни может быть месяц, может, год, но целой жизни у него нет, мистер Торн. Так что я хочу, чтобы мы с вами заключили сделку.

— Какую сделку?

— Вы знаете, я тут неимущий. Мне стыдно это говорить, но за душой у меня ничего нет — беден как земля.

— Я отправляю пятьсот в месяц на ваш счёт.

В глазах Ронни Джессапа навернулись слёзы — словно от благодарности, — и потекли по щекам.

— Отправляете, мистер Торн. Как часы, каждый месяц, и без этого жизнь была бы унылая. Я вовеки благодарен за вашу щедрость. Если бы вы смогли сделать это по тысяче, последние дни старины Ронни были бы лучше, чем он заслуживает. Это была бы недолгая обязанность. Я же сказал: дни мои сочтены, максимум год. Если бы вы согласились сделать для меня такую очень христианскую вещь, тогда я отплачу вам тем, что вы хотите знать.

Дэвид закрыл глаза и медленно, глубоко дышал, чтобы подавить злость. Чувства Ронни Джессапа легко было задеть. Если он чувствовал себя оскорблённым, он замыкался на дни, недели, выхаживая ушибленные чувства. У Дэвида не было недель. Мэддисон, находившаяся во власти какого-то жестокого хозяина, которому она вынуждена подчиняться, — возможно, тоже не имела недель. Он не мог узнать правду о Мэддисон, пока не узнает правду о том, что случилось с Эмили. Он чувствовал, как тиски судьбы смыкают челюсти вокруг него — вокруг него и её.

— Хорошо. Тысяча в месяц на ваш счёт. Но откуда вы знаете, что я сдержу обещание, когда вы мне всё скажете?

Лицо Ронни, мокрое от слёз, расплылось в широкой улыбке, достойной того выдающегося актёра характерных ролей, Томаса Митчелла, из эпохи великих фильмов.

— Благослови вас Бог, мистер Торн, но я знаю: ваше слово — золото. Вы не такой, как я, вы держите обещания. Вы хороший человек.

Подобострастная лесть задела Дэвида, но он этого не сказал.

— Где вы их спрятали?

Улыбка убийцы изменилась: от фальшивой благодарности — к искреннему восторгу собственной хитростью. Он чуть подался вперёд, насколько позволяли путы, и прошептал — хотя в этой закрытой комнатке для встреч, куда приходят адвокаты, никаких записей не велось:

— Этих хорошеньких девочек спрятали под домом, мистер Торн, прямо под носом у всей такой умной полиции, которая искала их и не нашла.

— Но они же не могли их проглядеть, — возразил Дэвид. — Полиция приводила трупных собак. Они просветили землю в поисках пустот — помимо одиннадцати комнат, что были вашей… площадкой.

Улыбка стала хитроватой и ещё более оскорбительной, словно они были закадычными приятелями. Джессап подмигнул.

— Ещё одна комната — с четырнадцатью девочками, обработанными, завернутыми и ждущими новой жизни, — не входит в подвал и не вынесена в сторону от него. Эта особая комната под подвалом, мистер Торн, прямо под той комнатой, где нашли девять моих завернутых девочек.

Дэвид поймал себя на том, что тоже наклоняется вперёд, как заговорщик.

— Под комнатой с голубым глазом, который смотрит вниз из центра купольного потолка?

Джессап энергично кивнул.

— Та самая комната, где вы сами стояли, мистер Торн. Прямо под той комнатой.

На миг важность сказанного убийцей ускользнула от Дэвида, а затем живот стянуло, когда понимание ударило в него. Он ещё не посещал дом убийств, когда в последний раз приходил к Джессапу — в прошлую пятницу, — и не говорил этому человеку, что собирается туда ехать.

— Ронни…

— Да, мистер Торн?

— Откуда вы знаете, что я был в вашем прежнем доме?

— О, когда вы приходили ко мне в прошлую пятницу, я уже знал, что вы поедете туда в субботу. Почему-то вы не сказали, и я не хотел делать из этого дело.

— Но откуда вы знали?

Джессап откинулся на спинку стула.

— Мистер Улрик написал мне об этом ещё тогда, когда вы заплатили ему, чтобы он съездил посмотреть дом.

— Стюарт Улрик?

— Да. Тот, кто купил дом за налоговую недоимку. Он его почти даром получил. Вообще-то я бы назвал это воровством.

В воображении Дэвида возникло лицо Улрика — физиономия будто прямиком из какого-нибудь фильма Blumhouse: высокий выпуклый лоб, низкая широкая челюсть — как ковш, серые глаза, яркие, как отполированная сталь, и такие же пронизывающие, как скальпели.

— Улрик вам пишет?

— Время от времени. Мистер Улрик — человек любопытный. Он хочет знать тысячу вещей — каждую вещь, что мы с девочками делали друг с другом, что я чувствовал, когда делал это с девочками, что эти хорошенькие девочки мне говорили, как я их убивал, как сохранял тех, кого убил, где спрятаны спрятанные. Но вы не беспокойтесь, мистер Торн, я ему никогда ничего не говорил. Он дом украл за налоги, а на мои нужды не даст ни цента. Ему всё равно, что я неимущий, а вам не всё равно. Он не христианин.