В 2:25 дня, когда Дэвид сидел за столом в своём кабинете, изо всех сил пытаясь сосредоточиться на гранках первого прогона своего нового романа, из Нью-Йорка позвонил Айзек Эйзенштейн.

— Я всё смотрю на эти фотографии твоей красотки — и это «красавица и чудовище», только Кинг-Конг был симпатичнее тебя. Должно быть, она видит в тебе что-то такое, чего я не вижу, бойчик. Ты проигнорировал мой бесценный совет? Ты с ней уже переспал?

— Не твоё дело.

— Ху-ха! Переспал. «Не твоё дело» — это признание без вариантов, без аргументов. Любой сыщик, который чего-то стоит, знает, что означает «не твоё дело». Насмотревшись на её фотки, я даже сомневаюсь, хватит ли у тебя на это сил, дружище. Я всерьёз боюсь, что ты в итоге станешь пустой оболочкой прежнего себя, выжатой досуха — и не восстановишься.

— Чёрт возьми, Айзек, она не просто красотка. Она умная, смешная, обаятельная. Она добрая и ранимая. Она не просто какая-то горячая штучка, так что не говори о ней так.

После паузы Айзек сказал:

— Слушай, Дэвид, прости. Я не понял, что у тебя всё так серьёзно. Я просто, знаешь ли, был тем самым обаятельным придурком, каким я и являюсь.

Лицо у Дэвида обдало жаром. Сердце забилось быстро.

— Тебе не за что извиняться, Айзек. Ты не знал. Чёрт, я и сам не знал. Всего неделя прошла, как мы познакомились. Она меня просто сразила наповал.

— Когда вернёшься в Нью-Йорк, можешь пинками проводить меня до Gramercy Tavern, и я угощу тебя обедом.

— Забудь. Мне не следовало на тебя срываться.

— Ты ей сказал?

— Что я люблю её? Да.

— И это тоже. Но ты сказал ей, что нанял лучшего в стране частного сыщика, чтобы он её проверил?

Дэвид скривился от вины.

— Пока нет.

— Ты просил её объясниться, развеять все загадки?

— Попрошу.

Потом он солгал:

— Да и вообще, за последние пару дней многие загадки как-то сами собой прояснились.

— Рад это слышать. Но поговори с ней, скажи ей. Если ты так сильно к ней относишься, ты обязан быть с ней открытым.

— Мне не следовало на тебя срываться.

— De nada.

— Ну, мне не следовало срываться ещё и потому, что я всё равно хочу, чтобы ты говорил, что думаешь. Я не хочу, чтобы ты сдерживался насчёт неё только ради того, чтобы меня не задеть.

— Похоже, ты её любишь — но тебя гложет сомнение.

— «Сомнение» — это ещё мягко сказано.

— Может, и не нужно. Я позвонил тебе не только для того, чтобы доложить про это очаровательное ожерелье с ампулой крови. Пазиа заставила меня позвонить тебе по другому поводу.

— Кстати, как ей понравился Le Coucou?

— В восторге. Я для неё герой. Но даже герои делают глупости. Я сказал тебе бросить эту Мэддисон и завести анкету на сайте знакомств — или уйти в монастырь. Пазиа говорит, что я был неправ, и, по-моему, она права. Я ведь даже не знаю твою девушку. Слушай, мир катится в ад. Может, он всегда катился в ад, но теперь он несётся быстрее и по более крутому склону, чем прежде. Сейчас столько безумия, столько ненависти и насилия. Интернет, соцсети — как будто яд, от которого некоторые сходят с ума: всё про власть, каждый хочет говорить всем остальным, что думать и как жить. Хорошо это не кончится. Если у тебя есть шанс на счастье с этой Мэддисон, то, ради Бога, хватай его. Такой шанс выпадает нам не так часто, чтобы мы могли отказаться от чего-то хорошего в надежде, что где-то за углом нас ждёт что-то идеальное. Не то чтобы твоя красотка не была идеальной. Уверен, она идеальна. Только не откусывай мне голову.

Даже в своём одиночестве, в растерянности и в тихо кипящем страхе Дэвид рассмеялся.

— Вот это была речь.

— Частный сыщик должен быть крепким молчуном, лаконичным, как герой Микки Спиллейна. Но если достаточно долго прожить в браке с психиатром, начинаешь трещать как терапевт и философ. Я люблю Пазию — она золото, — но в конце концов она мне угробит бизнес.

— Так что насчёт кулона? Ты когда-нибудь видел что-то похожее?

— Где ты его нашёл? Кому он принадлежит?

— Теперь он принадлежит мне, — солгал Дэвид. — Я увидел его в магазине подержанных вещей и подумал: в нём же должна быть какая-то история — может, я смогу что-нибудь из этого написать.

— Кто держит этот магазин — Сатана? Есть одна южноамериканская банда, такая же жестокая, как MS-13, у них девиз: «насилуй, грабь и убивай во имя справедливости». Каждый носит при себе кровь своей первой жертвы. Но это не оно. Цепочка слишком девчачья. В этой банде только парни, и кровь они заливают в пустую гильзу от винтовочного патрона и запаивают, а не в стеклянную ампулу.

— И это всё, что у тебя есть?

— Хочешь верь, хочешь нет, но ни у Cartier, ни у Tiffany нет линейки «кровавых» украшений. В своё время были две кинозвезды — Билли Боб Торнтон и Анджелина Джоли: они носили на кулонах маленькие флакончики с кровью друг друга, но почему-то брак не выдержал. Может, ты нашёл подлинное голливудское сокровище.

Дэвид посмотрел на часы.

— У меня встреча. Но я буду ждать с нетерпением, когда вернусь в Нью-Йорк и пинками проведу тебя до Gramercy Tavern.

Когда он завершил звонок, ускользающее воспоминание рябью дрогнуло в глубинных водах его сознания — тот случай, который он так и не мог толком вспомнить и который почему-то казался связанным с кулоном, висевшим над кроватью Мэддисон.

Он отодвинул гранки, отнёс пустую кофейную кружку на кухню, вымыл её и убрал на место.

Он положил чемодан в машину и поехал в аэропорт Джона Уэйна, чтобы успеть на рейс местных линий до Сакраменто.

На взлёте, когда бетонка осталась внизу, его прошила дрожь ужаса, и ему подумалось: может быть, он больше никогда не будет ходить по земле.

Хотя при посадке в Сакраменто он остался жив, он чувствовал себя каким-то невесомым, словно погоня за призраками истачивает его — и скоро он станет просто духом.

В арендованной машине, по дороге из международного аэропорта Сакраменто в отель, ему хотелось развернуться, улететь обратно на юг, вернуться домой и жить в тишине за плиссированными шторами своего милого бунгало, куда не прорвётся безумие мира, и ждать, что она ему позвонит — если вообще когда-нибудь позвонит.

Ему не хотелось ехать утром в Фолсом. Ему не хотелось разговаривать с Ронни Ли Джессапом. Ему не хотелось спускаться вниз — к четырнадцати похищенным девочкам, где бы они ни были. Но то, чего ему не хотелось, не имело значения. Этот самый спуск был его судьбой уже десять лет.