На следующий вечер, в четверг, подковообразный бар уже с раннего часа был оживлён. Хорошо одетые одиночки в двадцать и тридцать с небольшим лет наводили лёгкий хмель и выходили на охоту — но не слишком явно — за кем-нибудь, с кем можно было бы сойтись. Излишняя прыть легко могла сойти за отчаяние. Публика была состоятельная и связывала отчаяние скорее с нуждой экономической, чем эмоциональной; и мужчины, и женщины сторонились тех, чьё состояние могло быть целиком вложено в одежду и украшения, которые на них надеты, и кто, возможно, удил богатый улов.

В баре было слишком тесно для Дэвида. Он дал на чай хостес за столик у окна, за которым ужинал накануне. Она посадила его и проследила, чтобы официант принёс бокал каберне Caymus к тому времени, когда он развернул салфетку и положил её себе на колени.

Ожидание, которое накануне натянуло ему нервы, как струны, поднялось снова. Он не ждал, что из этого что-нибудь выйдет. Ничего никогда не выходило.

Неподалёку, в гавани, две девушки лет двадцати в бикини, стоя на сапбордах, гребли мимо причалов, продвигаясь так легко, что при этом ещё успевали оживлённо разговаривать и восторженно смеяться.

Они были красивы и стройны, с загорелыми шелковистыми руками и ногами, но, хотя и будили в Дэвиде некую потребность, настоящего желания не вызывали.

Раздутое солнце оставалось ещё в пяти минутах от погружения в море, когда он бросил взгляд на шумный бар и увидел её. Он застыл, держа бокал вина на полпути ко рту, и на миг забыл, что бокал всё ещё у него в руке.

Она принадлежала к той высшей категории красавиц, которые побуждают глупцов совершать глупости, а людей поумнее приводят в уныние собственной неполноценностью.

Он подумал, что, должно быть, ошибается. Потом она посмотрела в его сторону и на мгновение встретилась с ним глазами на расстоянии — и он поставил бокал, боясь расплескать каберне.

Её взгляд не задержался ни на Дэвиде, ни на ком-либо ещё. Она повернула свою изящную голову к бармену, когда тот поставил перед ней мартини.

Жирное солнце, уравновешенное на горизонте, лило апокалиптический свет сквозь огромные тонированные окна.

Ресторан и бар занимали одно громадное пространство, устроенное так, чтобы посетители могли видеть и быть видимыми для как можно большей аудитории. Но когда зал наполнился фантастическим светом умирающего дня, Дэвиду показалось, будто всех, кроме него и этой женщины, испарили.

Солнце ушло, ночь поднялась, как прилив, и ресторан приглушился до романтического сияния.

Хотя ему и хотелось подойти к женщине у бара, он не осмелился. Она наверняка не могла быть настоящей.

Он заказал второй бокал каберне и филе-миньон и в течение следующего часа украдкой наблюдал за ней. Она больше ни разу на него не взглянула.

Другие женщины без сопровождения у подковообразного бара распознали невозможную конкуренцию и возненавидели эту черноволосую голубоглазую красавицу.

Несколько мужчин нашли в себе смелость подойти к ней, но она мягко отшивала их минутной беседой и прелестной улыбкой. Все до единого, казалось, считали, что вежливый отказ от неё — тоже своего рода победа.

Постепенно пары складывались и уходили ужинать или покидали заведение вместе, а неудачники либо наращивали потребление алкоголя, либо отправлялись в другую питейную точку.

Она заказала второй мартини, а потом поужинала у стойки с бокалом красного вина. Она ела с аппетитом и с сосредоточенностью на тарелке, которая была Дэвиду знакома.

Ожидание, владевшее им два вечера подряд и оправдавшееся появлением этой женщины, безусловно, было чем-то большим, чем простая надежда или интуиция. Казалось, разматывается какая-то странная судьба.

Он расплатился, но недопитый бокал вина унёс к бару и устроился на табурете рядом с её местом.

Она даже не взглянула на него — сосредоточилась на последних кусках своего стейка.

Дэвид не знал, что ей сказать. Горло словно распухло, и ему трудно было сглатывать. Он был невесом от надежды и тяжёл от страха разочарования.

Когда она доела, положила вилку и отпила вина, он наконец заговорил:

— Где ты была все эти годы?

Она облизнула губы, языком особенно тщательно прошлась по правому уголку рта — так, как он и знал, что она сделает.

Когда она повернула к нему глаза, они были пронизаны двумя оттенками синевы, сияющими, как драгоценные камни.

— Я ожидала от писателя куда более удачной фразы для знакомства.

До этого сердце у него было сжато, работало с усилием, словно стянутое рубцовой тканью старой раны. Теперь оно вырвалось из этих узлов и понеслось, как целое и здоровое сердце мальчишки.

— Я боялся… боялся, что ты скажешь, будто не знаешь меня.

— Скорее всего, большая часть этой публики не читает, — сказала она, — а вот я читаю. Я всегда думала, что ты совсем не похож на то, что пишешь.

Лёгкость, раздувшаяся в нём сейчас, осела.

— Так ты знаешь меня по фотографиям на обложках?

Она наклонила голову, разглядывая его с полуулыбкой.

— Ну, я же не видела тебя по телевизору. Я вообще не смотрю телевизор.

Её взгляд был мучительно знаком — не только цветом, но и прямотой.

— Ты не играешь со мной в какую-то игру? — спросил он.

— Игра? Нет. А ты?

Он купил себе секунду молчания, отпив вина.

— Я не верю в совпадения, от которых шатает.

— Тогда какое совпадение тебя сейчас так ошеломило?

— Эмили.

— Простите?

— Тебя зовут Эмили.

— Меня зовут Мэддисон.

— Тогда у тебя должна быть сестра по имени Эмили.

— Я единственный ребёнок.

— Я никогда не слышал о сестре, — сказал он.

— Потому что её нет.

— Это невероятно.

— Что именно?

Теперь он увидел: она слишком молода. На десять лет моложе — но в остальном вылитая.

— Ты слишком молода, — сказал он, хотя вовсе не собирался произносить это вслух.

Она отпила вина, подперла локтем стойку, положила подбородок на ладонь — в точности так, как делала Эмили, — и долго его изучала.

— Этот подкат в результате правок стала куда лучше. В начале-то было совсем убого: «Где ты была всю мою жизнь?»

— Я сказал: «Где ты была все эти годы?»

— Какая разница. Но в следующих черновиках ты это заметно отполировал, добавил хорошую нотку тайны.

Его качнуло. Словно его сложили в какую-то параллельную вселенную, не ту, в которой он родился.

— Десять лет. Ей было двадцать пять, когда я видел её в последний раз.

— Мне двадцать пять.

— Но ты не Эмили.

— Я рада, что мы наконец-то в этом сходимся.

Он не помнил, как допил вино, но бокал был пуст.

— Двое неродных людей не могут выглядеть настолько одинаково. У тебя должна быть старшая сестра, о которой ты не знаешь.

Он достал из кармана пиджака смартфон.

— Можно я тебя сфотографирую?

— Это всё, чего ты от меня хочешь, — фотографию?

Этот вопрос поставил его в тупик.

— А что насчёт твоего младшего брата?

— У меня нет брата — ни младшего, ни какого бы то ни было.

— Жаль. Он бы, наверное, уже увёз меня домой.

— Ты со мной играешь. Точно так же, как она.

— «Она» — это, надо полагать, легендарная Эмили?

— Ты бы не поехала со мной домой, даже если бы я попросил. Она была не так проста — и ты тоже не так проста.

Мэддисон пожала плечами.

— Как будто ты меня знаешь. Если тебе нужна только фотография — пожалуйста, снимай.

Он сделал три снимка.

— Твоя фамилия?

— Саттон. Мэддисон Саттон. — Когда он убрал телефон, она спросила:

— Ну и что теперь?

Он не был в этом хорош. Не теперь. Не после Эмили.

— Между нами разница в возрасте.

— Господи, да тебе всего-то тридцать с чем-то.

— Тридцать семь.

— Я буду звать тебя Дедулей, а ты можешь звать меня Лолитой.

— Ладно, это не тысячелетие. Поужинаешь со мной?

— Я только что поужинала. Ты тоже.

— Завтра вечером.

— Я свободна, — сказала она.

— Тебя устраивает это место?

— Оно восхитительно дорогое.

— Я заеду за тобой в половине шестого.

— Давай не торопиться. Я встречусь с тобой здесь.

— Минуту назад ты была готова поехать со мной домой.

— Не с тобой, — сказала она. — С твоим братом.

Несмотря на то что её сходство с Эмили тревожило его, он всё-таки рассмеялся.

— К счастью для меня, я единственный ребёнок.

— Как скажешь. Скорее всего, твой брат симпатичнее.

— Ты даже говоришь, как она.

— Это как?

— Всегда на полшага впереди меня.

— Тебе это нравится?

— Похоже, должно нравиться.

Ему больше не хотелось вина. Она тянула последние глотки своего, словно не хотела уходить вместе с ним и быть принятой за очередную удачную стыковку мясного рынка. Он сказал:

— Ну ладно, тогда до завтра.

И ушёл.

Ночь была приятно прохладной; воздух — мягким, не колким, с тонким мускусным запахом наступающего моря, которое без конца поднималось, опускалось и снова поднималось в пределах гавани.

Забрав у парковщика свой внедорожник, Дэвид переехал через Тихоокеанское прибрежное шоссе и остановился на пустой стоянке у банка. Оттуда ресторан был виден как на ладони.

Прошло десять минут, прежде чем она появилась. Увидев её, парковщик поспешил пригнать слоновой кости белый двухместный Mercedes 450 SL — машине было по меньшей мере сорок лет, но она была безупречно ухожена.

Пока она ждала автомобиль, купаясь в золотом свете портика, казалось, что она не освещена этим светом, а сама его источник — сияющая.

Вид её пробудил в Дэвиде ту самую привычную потребность, но на этот раз ещё и желание.

Хотя она не знала, на какой машине он ездит, он рискнул последовать за ней, держась на расстоянии. Движение было редким, и он ни разу не оказался на грани того, чтобы её потерять.

Он ожидал, что она приведёт его к дому — возможно, в посёлке с охраной на въезде. Вместо этого она поехала в Island Hotel.

Издалека он наблюдал, как она оставила Mercedes другому парковщику; тот стоял у распахнутой водительской двери и смотрел ей вслед, пока она не исчезла в вестибюле.

Дэвид вернулся домой и пять часов проспал как одурманенный. Ему снилось, что он ищет Эмили в Island Hotel.

Носильщики были в чёрном, с автоматическими карабинами, и отказались помочь ему с багажом — что не имело значения, потому что багажа у него не было; он не заселялся; он только искал Эмили. Человек за стойкой регистрации уверял, что сейчас в отеле никто не живёт, и это оказалось правдой, когда Дэвид пошёл из комнаты в комнату, этаж за этажом, и чувство срочности в нём росло: он искал хоть кого-то, кто мог бы видеть Эмили. Он подумал, что она, должно быть, ушла в бар выпить. Но бар превратили в лазарет: на рядах коек лежали раненые мужчины. Хотя он не помнил, чтобы его ранили, он оказался на койке, и над ним склонилась медсестра в чёрной форме. Натянув резиновую трубку жгутом, она проколола иглой вену и набрала кровь в пробирку. Из-за того что форма у неё была чёрная, а не белая, он испугался, что она не настоящая медсестра, но она заверила его, что она медсестра и обученный специалист по забору крови.

— У меня большой опыт с кровью, — сказала она.

И только тогда он понял, что это Эмили, и с огромным облегчением сказал:

— Наконец-то я тебя нашёл.

— Ты этого не вспомнишь. Спи и забудь. Ты не вспомнишь.