Ньюпорт-Бич купался в весеннем тепле, когда Дэвид Торн прибыл поздним днём двадцать шестого марта. В остальном ясное небо на западе украшала длинная филигрань белых облаков — скоро их позолотит клонящееся солнце.

Такси привезло его из аэропорта Джона Уэйна к дому в том районе Ньюпорт-Бич, что называется Корона-дель-Мар. Его одноэтажный дом коттеджного типа стоял в трёх кварталах от пляжа и не имел вида на океан, но участок стоил целое состояние. Он не продал бы это место и за десятикратную цену.

Он купил этот дом на гонорары за свой первый бестселлер, когда был двадцатипятилетним вундеркиндом. Ему по-прежнему нравилось его коттеджное очарование: бледно-жёлтая штукатурка, окна с белыми ставнями с фигурными планками, крыльцо с качелями канареечно-жёлтого цвета. Дом находился в тени пальм, а по краю участка рос гибискус, который скоро усыплют огромные жёлтые цветы.

Фирма по управлению недвижимостью поддерживала дом в безупречном состоянии и присматривала за его внедорожником — белым Porsche Cayenne. Они могли бы сдавать дом, пока Дэвид в Нью-Йорке; но он не позволял, чтобы здесь жили другие. Несмотря на скромный стиль и размеры, это место было для него чем-то вроде святыни.

Порыв вернуться одолел его ещё в январе. Но тогда прошло бы всего семь месяцев после предыдущего приезда — это казалось неправильным. Требовалась выдержка. Всегда, когда он возвращался самолётом в Нью-Йорк, сразу после посадки в аэропорту его охватывало желание немедленно вернуться в Ньюпорт. Он ещё ни разу не приезжал дважды за один год, но держал дом пустым — на случай, если однажды не сможет устоять перед притяжением, которое оказывало на него это место.

Иногда ему казалось, что уезжать не следовало. Может, он был бы счастливее, если бы жил здесь постоянно.

Но интуиция подсказывала: если сделать это место единственным домом, под угрозой окажется не только то ограниченное спокойствие, которое он обрёл за последние десять лет, но и рассудок.

Он понимал: в его случае творческий дар был переплетён со склонностью к одержимости. Ему нужно было сохранять связь с этим местом, с этим важным периодом прошлого; но если не сопротивляться его притяжению, оно его поглотит.

Время, которое он проводил здесь, начиналось с отрицания и надежды, но неделя за неделей отрицание уступало место вине, а надежда таяла, превращаясь в скорбь.

Распаковав вещи, он некоторое время стоял, глядя на кровать размера queen-size. Потом снял покрывало, сложил его и отложил на банкетку. Руки дрожали, когда он, обернувшись, откинул простыни.

Позже, в ресторане у гавани, где интерьер был чёрно-серебристым с синими акцентами — настоящий ар-деко, — он выпил у стойки, а затем поужинал за столиком у окна.

Парусные яхты и моторные круизные бороздили воду, возвращаясь после дневного выхода в море.

Он ужинал здесь почти каждый вечер. Всегда. Еда была превосходной. Если он выпивал лишнего, выручал крепкий кофе или такси.

Он не узнавал никого из персонала по прежним визитам. Если кто-то и помнил его, виду не подавали. Так ему и было нужно. Он предпочитал оставаться инкогнито и не желал заводить разговоры.

И у стойки, и снова, когда он направлялся к столу, его охватило ожидание — чего именно, доброго или дурного, он не мог сказать. Насторожившись, он сидел один за столиком у окна на двоих и оглядывал других посетителей, но те были столь же состоятельны, сколь и заурядны.

Пушистые облака на лазурном небе превратились в золото, а потом, на сапфировом фоне, свернулись кроваво-красным. Но не закат наполнял его ожиданием.

Постепенно предчувствие рассеялось, когда на небе зажглись звёзды. На тёмной воде гавани отражения прибрежных огней морщинились и извивались, как разноцветные пасмы ленточной карамели.

Они с Эмили приходили сюда когда-то, когда интерьер был несколько менее гламурным. Но она не бродила призраком по этому месту — только по его сердцу.

В десятиминутной поездке домой ему казалось, что ночь так же неполна, как полулуна.

Ему снился подвал со множеством помещений — тот лабиринт зла и жестокости. Хотя это было место из реального мира, он избегал смотреть новостные кадры оттуда; но воображение снова уносило его туда в беспокойном сне. Кошмарные картины были настолько отчётливы, что, проснувшись в три пятнадцать, он пошёл в ванную и его вырвало.