Когда Дэвид приехал в отделение интенсивной терапии, матери Эмили уже не стало. Рыдая, Хосефа Альварес вцепилась в него, ища утешения.

Он не мог понять, тепло ли в этой маленькой комнате, потому что холод расходился от самого костного мозга. Он не мог перестать дрожать. Белый потолок и стены, белый пол, белые простыни, белый свет люминесцентных ламп: комната в ледяном дворце.

Погружённая в горе, Хосефа уехала домой, а Дэвид остался у постели Калисты, ожидая лечащего врача, который, как ему пообещали, скоро с ним поговорит.

Она лежала как спящая, с закрытыми глазами и сомкнутыми губами. Хотя она была бледна, смерть не исчертила её лицо и не оставила на нём мучительного выражения. Она по-прежнему была красива и выглядела совершенно здоровой — только она уже никогда не откроет глаза и не заговорит, чтобы нарушить это последнее из всех молчаний.

Дэвид вцепился в поручень кровати, чтобы удержаться. Ноги были ватными. Он вспомнил, как Мэддисон сказала, что чувствовала, будто общество сошло с ума, будто она летит вниз, в свободном падении, сквозь это безумие. После событий последних шести дней — особенно после странного визита в дом Оклендов и встречи с ядовитой Линетт — Дэвида переполняло дурное предчувствие, убеждённость, что он стоит на пороге долгого падения в бездну.

Он винил себя в том, что не уберёг Калисту, — так же, как некогда не уберёг Эмили. С одной стороны, это чувство вины было иррациональным. С другой стороны… он знал, почему, возможно, и впрямь должен чувствовать себя виноватым, но боялся рассматривать это слишком близко. Не здесь, не сейчас.

В комнату вошла медсестра, выразила соболезнования и бережно натянула простыню на лицо Калисты.

Следом за медсестрой, толкая каталку, вошёл санитар.

— Куда вы её везёте?

— Вниз, в помещение для хранения в подвале. Любой распорядитель похорон, с которым вы договоритесь, сможет принять там тело.

Дэвиду хотелось замедлить ход событий, дать себе время привыкнуть к этому ужасному повороту, осознать, как изменилась его жизнь, перевести дух. Смерть Калисты была такой внезапной, а теперь спешка, с которой её увозили в больничный морг, казалась ему неуважением к ней.

Когда медсестра открыла дверь санитару с каталкой, вошёл доктор Теодор Гошен. На нём были зелёные хирургические скрабы. Лет пятидесяти с лишним, с расплывающейся талией и редеющими светлыми волосами, он выглядел усталым человеком, который увидел больше смертей, чем рассчитывал, когда его давным-давно заманила в мединститут романтика профессии целителя.

Хосефа сообщила причину смерти как инсульт, тромб. Но доктор Гошен поправил это заблуждение.

— Не тромб. Аневризма мозговой артерии. Ослабленная стенка артерии не выдержала, произошло субарахноидальное кровоизлияние.

— Я был у неё вчера под вечер, — сказал Дэвид. — Она была в отличном настроении. Выглядела совершенно здоровой.

Кивнув так, словно привык к таким протестам против смертной правды, Гошен сказал:

— Аневризма обычно не даёт никаких симптомов, пока не разорвётся или не начнёт подтекать. Тогда возникает внезапная сильная головная боль и ригидность затылочных мышц. Затем могут быть рвота, проблемы с дыханием, затруднение глотания, потеря речи, но в данном случае ничего этого не было. При поступлении отмечалась лёгкая спутанность, но она могла дышать и говорить — по крайней мере, сначала.

Тело Калисты уже увезли.

В боксе реанимации стояла тишина.

В эту тишину доктор Гошен сказал:

— Что-то ещё?

Дэвид сказал:

— А могло ли…

— Что именно? — спросил Гошен.

— Это звучит мелодраматично, но мог ли быть злой умысел? Яд, какой-то препарат, что-то, что могло…

С озадаченным выражением Гошен, казалось, обдумывал не столько вопрос, сколько самого Дэвида, а потом сказал:

— Нет, вовсе нет, это невозможно. Аневризмы либо врождённые, либо развиваются позже в течение жизни. Это естественно возникающая физиологическая слабость. Сразу по прибытии ей немедленно оказали поддерживающую помощь и тут же отправили на КТ для диагностики. Сканирование уже шло, когда подтекающая аневризма разорвалась. Кровотечение было массивным — не осталось времени ни на какие меры, не осталось времени подготовить её к операции.

Это были те заверения, которые Дэвид и надеялся услышать. Он испытал облегчение — меньше из-за слов врача и больше потому, что ему отчаянно хотелось облегчения, хотелось изгнать все подозрения.

— Есть какая-то причина, — спросил доктор Гошен, — какие-то обстоятельства, которые заставляют вас думать о злом умысле?

— Нет, не то чтобы, — солгал Дэвид. — Просто, как я говорил, ещё вчера она была в таком хорошем настроении, такой здоровой — а потом вот это.

— Она была вам дорога.

— Очень дорога. Да. Калиста была замечательной женщиной. Слепая с детства, но она видела яснее, чем я, яснее, чем большинство из нас когда-либо видит.

— Вы, насколько я понимаю, зять?

— Да, — сказал Дэвид, предпочитая не объяснять болезненную правду о своих отношениях с Калистой.

— Её дочь зовут Эмили?

— Да.

Доктор Гошен замялся.

— Та лёгкая спутанность, которую она проявила при поступлении, была связана с дочерью. Ей казалось, что Эмили рядом. Она держала правую руку сжатой, словно держалась за руку дочери, и вела с ней разговор.

На мгновение Дэвид не мог говорить. Потом сказал:

— Они были очень близки.

— Эмили сообщили?

— Эмили… Эмили умерла.

В глазах и на лице врача проступило искреннее сочувствие.

— А. Одна потеря за другой. Мне очень жаль, мистер Торн.

— Мы с Калистой помогали друг другу пережить это. Я бы не справился без неё.

Нужно было подписать бумаги — подтверждения и согласия.

Калиста ничего с собой не принесла. Не было личных вещей, которые нужно было бы забрать.

Хотя Дэвид пробыл в больнице меньше получаса, когда он вышел наружу, его удивил тёплый утренний свет: он ожидал мрачной темноты, которая соответствовала бы его настроению.