Поскольку Линетт Окленд вела себя совсем не как скорбящая вдова, а в полицейской сводке её мужа значили всего лишь «пропавшим», Дэвид решил, что её заявление — странная, мрачная шутка.

— Понимаю, дальше должен быть панчлайн. Он, видать, ещё тот шутник.

Она чуть наклонила голову, разглядывая его с недоумением.

— Шутник? Мы точно про одного Лукаса? Я никогда не знала его весельчаком. Я заявила о пропаже в воскресенье вечером, а копы только сейчас наконец-то отрывают свои жирные задницы и начинают хоть наполовину шевелиться. Но что бы они там ни думали, я знаю: он мёртв.

— Вы серьёзно?

— А я что, не похожа на серьёзную?

Серьёзной она выглядела примерно так же, как надувная секс-кукла.

— Но если он всего лишь пропал, откуда вы знаете… что всё ещё хуже?

— Мы женаты четыре года. У нас есть договорённость. Он всегда её соблюдает. Он, мать его, прекрасно знает, что обязан. А потом вдруг — нет.

— Какая договорённость — если можно спросить?

— Он трахает кого угодно, восемнадцать плюс, но к полуночи обязан быть дома. Комендантский час.

Это прозвучало настолько нелепо, что могло бы быть шуткой, но Дэвид уже не принимал видимый юмор за юмор.

— И он не пришёл в воскресенье ночью?

— И вчера тоже. И не позвонил. Есть моменты, когда он звонит — отметиться. Это тоже часть договорённости. Он бы трахнул всё, что шевелится. Я тысячу раз ему говорила: рано или поздно он сунет свой член в какую-нибудь психованную суку, и она воткнёт в него длинный нож. Если бы он сейчас ввалился сюда, истекая кровью, я бы наполовину хотела добить его сама — идиота, который ради очередной жопы рискует всем, что строил вместе с университетом и со своей компанией, рискует патентами, рискует всем. А часть этого «всего» была моей. И что у меня теперь есть?

Похоже, с академической средой со времён последнего визита Дэвида на кампус произошло что-то очень неладное.

— А успех-то какой? — спросила она.

— Что?

— Вы сказали, что вы писатель. Сказали, что у вас был какой-то успех. Насколько большой?

— Несколько бестселлеров. Некоторые были на первом месте.

Вулфмен поднялся на все четыре лапы, встряхнулся и, крадучись, ушёл к покерному столу.

— Думаете, из моей истории выйдет большая книга? — спросила Линетт.

— Ну… я ведь вашей истории не знаю.

— «Жена эксцентричного супер-гения с вечным стояком».

Ничего из происходящего не шло так, как он ожидал. Но он пришёл сюда узнать всё, что сможет, — и потому подстроился, сделал вид, будто не замечает ни странности этого дома, ни странности женщины, которая им правит. Он разговорил её.

— Это, наверное, зависит от того, насколько безумна его сексуальная жизнь. На такое всегда найдётся рынок.

— Настолько безумна, насколько вообще бывает. Он был самовлюблённым ублюдком, секс-зависимым, ходячей энциклопедией фетишей.

Вулфмен обнюхивал покерный стол, явно надеясь найти крошку чипсины или крендель, когда-то уроненный и забытый, но время от времени замирал и зло косился через комнату на гостя.

Дэвид почти извинился за вопрос, который собирался задать, а потом решил, что извинения покажутся этой женщине чем-то наивным: она без труда говорила о самых личных вещах в самых грубых выражениях — незнакомцу, который просто позвонил ей в дверь.

— Если он был таким отвратительным, зачем вы за него вышли?

— Я видела, какой он умный — выше всех, — как он сделает миллиарды, если не угробит себя сам. Я не тупая. Я дальше всего от тупой — верьте вы в это или нет. Я видела его потенциал. Он был моим билетом, а я была тем контролем, который ему нужен. Без меня он бы не удержался, и он это знал.

— Контролем?

— Он был больной сукин сын. Его идеальная секс-богиня — лет тринадцать, четырнадцать.

Беспорядок в доме, похоже, отражал беспорядок в морали человека, который здесь жил.

— Педофил.

— Мог им быть. Однажды он уже вляпался в серьёзную историю и еле выкрутился. У меня идеальное тело для тех, кто по-настоящему по подросткам тащится, и лицо такое, будто я до сих пор в средней школе. Когда Лукас не мог держать своего Гумберта Гумберта в узде, мы устраивали ролевухи. Иногда он соблазнял маленькую Линетт, иногда рвал на мне одежду и насиловал, а я отбивалась, и он заставлял меня делать самые унизительные, мерзкие вещи, какие только мог придумать. Он бывал, честно говоря, занудой — давящим, убивающим скукой, — но вам не обязательно будет писать об этом так.

Вулфмен вернулся от покерного стола и остановился в шести-семи футах от Дэвида, уставившись на него так пристально, словно мог напасть, если на лице гостя мелькнёт хоть тень брезгливости по отношению к его хозяйке.

— У меня так-то всё было под правилами, — сказала она. — Он их принял и соблюдал. До большого прорыва оставался год, максимум два — до той штуки, которая сделала бы нас миллиардерами, когда он вывел бы компанию на биржу. И вот он идёт и цепляет какую-то психованную суку, которая режет ему горло или отрезает член. Я ненавижу этого эгоистичного ублюдка. Он был настолько гениален — и настолько туп одновременно.

— Может, вы ошибаетесь насчёт того, что случилось. Может, он ещё объявится.

— Ага. И, может, на Марсе есть жизнь, с отличными пиццериями, боулингом и всем остальным.

У Вулфмена поднялась шерсть на загривке; он глухо зарычал, будто умел читать мысли Дэвида. Хозяйка позвала его к себе. Собака с явной неохотой вернулась и снова села рядом с её креслом.

— Насколько я понимаю, основная работа вашего мужа связана с чем-то, что называется «археи».

— Да. Особенно с теми археями, которые способны влиять на ГПГ.

— Боюсь, для меня это слишком сложно.

Она сняла ноги с пуфика и наклонилась вперёд в кресле — внезапно в ней стало меньше той поп-принцессы, о которой заявляла надпись на футболке, и больше — ботанички-девятиклассницы по естествознанию.

— На Земле есть три домена животной жизни. Эукариоты — это мы и все высшие животные. Потом бактерии. Бактерии ты знаешь. И ещё — микробы, которых называют археями. До, кажется, 1978 года археи считали бактериями. Но у бактерий всё на основе сложных эфиров, а у архей — на основе простых эфиров; они куда стабильнее бактерий и обладают кучей свойств, которых у бактерий нет.

— Ты прямо целиком в этом, — сказал Дэвид, удивлённый.

— Я по-настоящему в этом. Я — мальчик-игрушка, которым этот мудак хотел меня видеть, но я ещё и та, кто я есть. Понял?

— Понял. А что означает ГПГ?

— Горизонтальный перенос генов. Раньше думали, что гены передаются только вертикально — от родителей к потомкам, и это, конечно, основной путь. Но благодаря молекулярной филогенетике мы можем сравнивать нуклеиновые кислоты — ДНК и РНК — у разных видов и отслеживать происхождение. Археи могут трахаться с твоим геномом и вставлять в него материал от другого вида — от других животных, даже от растений. Звучит как дешёвый хоррор, но это просто природа: так бывает постоянно. Если научиться этим управлять, это перевернёт человеческую жизнь к лучшему. Лукас — тупой, склизкий, вечно гоняющийся за жопами извращенец — был на сто миль впереди всех, кто бежит к этой финишной ленте.

— К лучшему — как? — спросил Дэвид.

Она наклонилась ещё сильнее, почти нависла над словами.

— Ты на меня сейчас смотришь — как раньше, — или ты наконец-то смотришь внутрь меня, на ту, кто сидит в этом теле? Ты меня видишь ясно?

— Да.

— Ты спросил: «К лучшему — как?» Да хотя бы так: продление жизни и откат эффектов старения. Лукас хотел жить вечно и быть всегда молодым, всегда со стояком — идиот. Может, археи через ГПГ помогут импортировать гены, которые растянут человеческую жизнь до двухсот лет — с молодым внешним видом. Это не «вечно», но это, мать его, очень даже серьёзно. Ты вообще понимаешь, какие миллиарды и миллиарды польются в компанию, которая сделает этот прорыв?

Она была так взвинчена, что не могла оставаться в кресле. Она вскочила и начала мерить комнату шагами.

— Ты понимаешь, что я потеряла, потому что мой гениальный извращенец-муж не мог держать ширинку застёгнутой? Потому что он думал, будто каждая женщина его хочет? Потому что он даже представить не мог, что может связаться с психованной сукой, которая не будет им восхищаться, а вместо этого выпотрошит его, как свинью, которой он и был? Без него исследования продолжатся — но тяп-ляп и медленно. Он был таким умным. Так что уже не два года. Может, десять. Может, никогда. В его патентах есть ценность, но мне придётся драться с поганым университетом — у них на них тоже интерес. Их администрация — банда воров, и у них есть все деньги мира, чтобы судиться со мной, кровососущие пиявки.

Дэвид снова подбодрил её некоторым оптимизмом.

— То, что он нарушил правила, ещё не значит, что он мёртв. Может быть, есть другое объяснение.

Зазвонил телефон.

Она схватила его со столика рядом с креслом.

— Да? Да, я слушаю.

Она слушала — и сказала:

— Чёрт, вот это дерьмо. Где это было?

Может, новости были не самыми худшими, но точно не хорошими. Она встала, надувшись, как ребёнок.

— Он был один?

Надутые губы превратились в злую гримасу, и Вулфмен захныкал, будто телепатически разделяя её тревогу.

— Так вы его оттуда достали?

Ответ был долгим; Линетт нетерпеливо перебила собеседника.

— Слушай… нет, это ты слушай меня. Можешь не сомневаться: там где-то замешана психованная сука. Он тащился от острых ситуаций и шлюх, у которых винтика не хватает. Исходите из этого.

Вулфмен тяжело плюхнулся на бок и продолжал хныкать.

— Я хочу знать, кто была эта сука. Найдите её, или я вас размажу в медиа — я не остановлюсь. Это, мать вашу, возмутительно. Тридцать шесть часов, чтобы дойти до этого — до этого? Тридцать шесть часов, когда я ещё в воскресенье ночью сказала вам, что это вопрос жизни и смерти!

Она не стала слушать ответ: оборвала звонок и швырнула телефон через комнату. Тот ударился о стену, треснул и со стуком упал на пол.

Дэвид поднялся. Атмосфера в доме и непрерывная напористость этой женщины давили. Ему казалось, что его загнали в ловушку.

Гнев не состаривал её школьное лицо — наоборот, делал его ещё более детским, как у капризной девчонки в разгар истерики.

— Полиция. Эти уроды нашли его машину в каньоне у шоссе Ортега — футов двести ниже дороги, вхлам. Он мёртв как мёртвый. Какого хрена он делал в такой глуши, на этом чёртовом шоссе Ортега? Его убивали — вот что он там делал. Знаешь, что я думаю? Думаю, какая-то психованная сука убила его в другом месте, а потом вывезла тело туда и столкнула машину вниз, чтобы выглядело как авария. Когда они сделают вскрытие, они найдут десяток ножевых или перерезанное горло — или всё сразу, плюс яиц не досчитаются.

Она схватила с буфета хрустальный обелиск высотой дюймов восемь и метнула в стену.

Вулфмен бросился прятаться под покерный стол, а Дэвид — словно слушая самого себя из другой комнаты — услышал, как произносит соболезнования женщине.

— Мне очень жаль.

— Миллиарды! — выкрикнула она. — Я так бешусь, что лучше бы сама убила этого сукина сына много лет назад, вместо того чтобы тратить на него всё это время!

— Я, пожалуй, пойду.

Когда она проводила Дэвида к входной двери, он чувствовал преследование — не только со стороны Линетт, но и со стороны собственного страха: что означают эти новости о Лукасе Окленде.

— Я по уши в дерьме, — сказала она. — Это полная жопа-гроза. Дайте вашу визитку.

— Что?

— Визитку, визитку. Нам надо планировать нашу книгу. Это будет самый-самый разоблачительный «тёлл-олл». Я солью этого извращённого урода, устрою скандал университетским чинушам, которые его покрывали, — они там все либо по мальчикам, либо по кокаину, — и тем легионам гиков-биоайтишников, которые обожествляли Лукаса на своих сайтах взаимного дроча.

Чтобы её успокоить, он неловко вытащил из бумажника карточку. На ней был номер, который он давал контактам во время полевого исследования для книг. Он никогда не отвечал на эту линию: все звонки уходили на автоответчик, и он перезванивал, когда считал нужным.

— Я позвоню вам в понедельник, — солгал он, — когда у вас будет время… — «оплакать» было не просто не тем словом, а и вовсе нелепостью, — …когда у вас будет время разобраться со всем этим.

Он открыл дверь и шагнул наружу — в пригород, который, казалось, едва заметно накренился, пока он был в доме Оклендов: каждый дом, одинаковый почтовый ящик, дорожный знак, идеально подстриженное дерево — всё стояло будто чуть-чуть косо относительно остального, словно прежнее единство вот-вот разойдётся на фрагменты.

Линетт вышла следом на крыльцо.

— В вашей фамилии — е есть или нет?

— Есть, как на визитке.

— Я куплю ваши книги, посмотрю ваш стиль. Но я уже знаю, что вы очень умный парень. Мне кажется, мы сработаемся, мы это замутим правильно, сделаем из этого что-то большое. Вы позвоните в понедельник?

— Обязательно. Встретимся. Запустим это.

— Будет, мать его, офигенно. Книга года.

— В понедельник, — солгал он и пошёл через этот перекошенный мир к машине у тротуара.