Ирвайн был одним из самых ранних спланированных городов: продуман от начала до конца, ничего не оставлено на волю случая. Улицы — широкие, обсаженные деревьями; торговые центры — нужного размера и в нужных местах, сообразно плотности населения каждого района; жилые кварталы украшены множеством парков и зелёных коридоров; дома согласованы друг с другом, но в целом избегают штампованной однотипности. Из года в год Ирвайн оказывался в верхних строчках списков самых желанных и безопасных городов Америки. Рекламу новых кварталов там часто озаглавливали «Ещё один идеальный день в раю», и кому-то могло показаться, будто Смерть взяла отпуск в Ирвайне — что там никто не умирает и не исчезает.

Хотя дом Оклендов стоял в дорогом районе, сам он был ничем не примечательным — в испанском стиле, с кирпичной дорожкой к входу, по бокам которой пестрели красные и фиолетовые недотроги. Женщина, открывшая на звонок, тоже была дорогой — но уж точно не безразличной, и неприятностей от неё Дэвид никак не ожидал в этот очередной идеальный день в раю.

На фото в Facebook Линетт Окленд выглядела воплощённой невинностью: прямой, широко раскрытый взгляд, милое лицо. В реальности её глаза были широко раскрыты непрерывным расчётом, и она была ни простодушной, ни незапятнанной. Хотя ей было двадцать три, тело у неё оставалось гибким и тонким — как у рано созревшей пятнадцатилетней девочки, — а лицо казалось ещё моложе. На ней были босоножки на платформе с двухдюймовыми пробковыми каблуками, низко сидящие джинсовые шорты и укороченная футболка, открывавшая живот, с надписью «Поп-принцесса».

— Миссис Окленд?

— Ага?

— Меня зовут Дэвид Торн. У меня назначено интервью с мистером Оклендом.

— Здесь, а не в его лаборатории в кампусе?

— Лукас хотел, чтобы наш проект шёл отдельно от его работы в университете.

— Ну да, только он мне ни хрена про вас не говорил.

— Я писатель. Мы рассматриваем совместный книжный проект.

— С какой стати ему вообще мне говорить?

— Простите?

— Он и половины того, чем занимается, мне не говорит. Наверное, он не хочет встречаться с вами в кампусе, потому что не хочет, чтобы университет урвал свою долю. Книга-то денежная?

— Мы на самых ранних стадиях концепции. Пока мы не утвердим рамки, я не могу сказать, какой у неё потенциал.

Она смотрела угрюмо, подозрительно.

— Не можете — или не хотите?

Дэвид подумал, какое впечатление она произвела бы на чаепитии на факультете. Скорее всего, на такие мероприятия она не ходила. Да и Лукас, вероятно, тоже. Судя по тому, что Дэвид о нём читал, этот человек смаковал свою репутацию бунтаря — и как академик, и как учёный.

— Думаю, получится неплохо, — сказал Дэвид. — У меня уже был некоторый успех. Лукас доступен?

Возле неё появился крупный пёс — немецкая овчарка, с настороженными ушами и неподвижным, устрашающим взглядом.

— Это Вулфмен, — сказала она. — Дурацкое имя. Лукас придумал. Он вас не тронет, если вы не попытаетесь его погладить.

Хотя на Линетт было едва ли больше, чем на девушке в бикини, и стояла она в вызывающей позе, с выставленным бедром, Дэвид понимал: она предупреждает его не только держаться подальше от собаки, но и не тянуть руки к ней самой — иначе последует свирепый укус.

— Проходите, — сказала она и шагнула назад от двери; пёс тоже смилостивился и позволил Дэвиду войти.

Она провела Дэвида в большую гостиную, обставленную скорее как комната в доме студенческого братства, чем как жильё взрослого человека. Огромный плоскоэкранный телевизор. В углу — покерный стол на шесть мест. У одной стены, словно скульптура, стоял Harley-Davidson Rocker с полностью хромированным пакетом доработок. Книги и журналы валялись где попало. Кресла, диван — и масса свидетельств того, что уборщица, приходившая раз в неделю, просто не знает, за что хвататься.

Линетт указала Дэвиду на кресло, а сама села напротив. Она закинула ноги на пуфик, сидя так, что её длинные, жеребячьи ноги были широко разведены. Пёс сел рядом — почти такой же неподвижный, как садовая керамическая собака в натуральную величину.

Дэвид подождал, что она скажет хоть что-нибудь, но она лишь смотрела на него, пока он не заговорил.

— Лукас здесь? Надеюсь, он помнил о нашей встрече.

— Лукас мёртв, эгоистичный сукин сын.