Три золотых нимба света дрожали на потолке кухни — отражения свечей внизу. Бокалы и отполированные столовые приборы мерцали на столе. Негромкие фортепианные соло звучали тихо, чтобы не мешать разговору. Симфония аппетитных ароматов.

В семь часов она подала ужин, начав с салата из баклажанов под кисло-сладкой заправкой. Основным блюдом было sogliole al marsala — филе морского языка в тонком, но восхитительном кляре; к нему она подала tortellini alla panna со свеженатёртым мускатным орехом, морковь с эстрагоном и cavolfiore alla Siciliana. На десерт — узкие ломтики райского кекса с лимонным вкусом.

Каждое блюдо было приготовлено безупречно — так же, как тогда, когда их готовила Эмили.

Дэвид похвалил кулинарный талант Мэддисон, но не сказал, что этот ужин пугающе похож на те, что когда-то устраивала Эмили.

По её словам, об Эмили Карлино она знала не больше того, что он ей рассказал: что она сильно похожа на Эмили; что когда-то они с Эмили были любовниками, но Эмили «ушла» от него. И всё же Мэддисон знала о могиле, предназначенной Эмили — хотя на надгробии не было этого драгоценного имени, — и знала о Калисте. Она говорила как Эмили, двигалась как Эмили, готовила как Эмили, любила как Эмили…

С такой тучей загадок, нависшей над вечером, словно грозовые громады, раздутые холодным дождём и вооружённые десятью тысячами молний, разговор, казалось, должен был то и дело спотыкаться — пока они старались не запнуться о бессчётные обманы и увёртки, к которым прибегали с той ночи, когда встретились. Но вместо этого она была обаятельной, смешливой, умной собеседницей, и Дэвид не уступал ей; разговор лился так же легко, как когда-то между ним и Эмили, и к десяти часам они просидели за столом три часа.

Он предложил вместе убрать кухню, но она сказала:

— Я сделаю это утром. Я съехала из отеля и привезла сюда весь багаж — поживу здесь какое-то время. Почему бы тебе не подать второй десерт и не отвести меня в постель?

Хотя ему больше всего на свете хотелось сделать то, о чём она просила, странность ситуации так его тревожила, что он подумал: им лучше воздержаться от близости, пока, как она обещала, не будут раскрыты все тайны. Но он не мог сказать об этом, не раскрыв в конце концов, где провёл день; и он боялся, что если Мэддисон узнает о его расследовании, если воспримет его как недоверие к ней, то у их отношений просто почва уйдёт из-под ног.

— Не надо было набивать меня, как жирную итальянскую колбасу, — сказал он. — В постели я буду китом.

— Ерунда. Ужин был лёгкий, а ты будешь таким же, каким был прошлой ночью, — а большего девушке и желать нельзя.

— Но день был долгий, тёплый, липкий. Я — плакатный герой трагедии запаха пота.

Она стянула салфетку с колен, отложила её, поднялась со стула, обошла стол и села к нему на колени.

— Это легко исправить. Мы примем душ вместе, намылим друг друга — и ляжем в постель такими же свежими, какими были всегда. — Она обхватила его лицо ладонями и поцеловала. — Давай не будем тратить этот вечер, Дэйви. Давай никогда не говорить «завтра», потому что всё, что у нас есть, — это миг. Людям кажется, будто есть будущее, но на самом деле его нет — если уж быть до конца честными с собой. Есть прошлое, которое мы отчаянно хотели бы изменить, и есть сейчас. Если мы не схватим это «сейчас» изо всех сил, оно станет всего лишь ещё одной частью прошлого, которую мы потом будем желать изменить.

Она снова поцеловала его и повела в душ. Он убедил себя, что сопротивляться не нужно; иначе и быть не могло; это было правильно и верно — выражением доверия и надежды не меньше, чем капитуляцией перед желанием. Если она права и этот миг — всё, что у них есть на самом деле, значит, он бесценен. Но если может сбыться то, чего он хотел, если все тайны прояснятся и подозрения окажутся напрасными, если им суждено прожить вместе несколько десятилетий, тогда это было обязательством перед их будущим.

Так же, как и в Монтесито раньше в тот день, на глубинном уровне — глубже подсознания, глубже простой интуиции или инстинкта — Дэвид знал: каким-то образом она и есть Эмили. Его душа узнавала её душу, и сомнениям не было места в делах духовных.

В близости, когда они стали одним, когда её свежий запах был единственным, что он чувствовал, когда её вид был единственной реальностью, которую принимали его глаза, когда во всём мире не было звука, кроме её учащающегося дыхания и тихих вскриков восторга, когда все его чувства были переполнены ею, он трижды вслух сказал то, чего прежде не мог сказать Мэддисон, — «Я люблю тебя», — и, произнося это, говорил правду своего сердца.

Он говорил Эмили, что любит её, и тогда это значило для него не меньше, чем значит сейчас. Но тогда он был незрел и слишком неопытен, чтобы понять, как мир будет испытывать его клятвы. Он не понимал, что невежество и неопытность юности — плодородная почва для самообмана и тщеславия, которые могут привести к предательству лучших намерений. Теперь, спустя годы, он знал: сердце лукаво более всего и требует постоянного суда над собой; вся надежда и всякая радость зависят от того, чтобы никогда себе не лгать и любой ценой оставаться верным данным клятвам.

С этими «Я люблю тебя» он связал себя с этой женщиной вне всяких доводов разума — и теперь его прежде всего влекло уже не выяснение правды о ней, а доказательство, что правда о ней не несёт зла. Интуиция — первичная форма знания, предшествующая всякому учению и рассуждению, — говорила ему: она по самой сути добра, невинна и является чьей-то жертвой, а не обидчиком. Его расследование её отныне станет расследованием ради неё — не щадящим себя усилием оправдать её, освободить от тех, перед кем она могла оказаться в какой-то форме в кабале.

Им больше не двигало рассудочное подозрение, от которого было мало толку. Им двигало чистое и могучее чувство — путь опасный, но пьянящий.