Коллекция была расставлена на обеих прикроватных тумбочках и по всей верхней плоскости комода. Самые разные размеры. Каждая — в уникальной рамке: серебряной, позолоченной или белоэмалированной. Многие оказались рекламными фотографиями с задников суперобложек его книг или теми, что публиковались рядом с газетными и журнальными интервью. Их можно было скачать с его сайта. И только теперь он понял, что ни на одном рекламном снимке никогда не улыбался: без всякого расчёта он всегда выглядел серьёзным, напряжённым — даже словно преследуемым.

Помимо множества профессиональных портретов, здесь было десять любительских снимков — шесть из них с ним одним, и на них он улыбался в камеру. Он узнал некоторые места: скамья с видом на океан в Инспирейшен-Пойнт, в нескольких кварталах от его дома; другая скамья в том же парке вдоль Оушен-бульвара, где на заднем плане виднелся волнолом у входа в Ньюпорт-Харбор; он за столиком на патио в уютном ресторанчике по соседству.

На всех этих фотографиях ему было чуть за двадцать. Они были из его личной коллекции, снятые Эмили, её камерой.

На оставшихся четырёх снимках она была рядом с ним. Они были из того же периода, до её исчезновения. Он не мог вспомнить, кто их сделал — вероятно, друзья тех лет.

Как они оказались здесь? Мэддисон украла их? Если да, то когда? Не прошлой ночью — потому что прошлой ночью она ещё была в округе Ориндж, а эти фотографии уже были здесь, оформленные и расставленные с такой заботой.

Прошлая ночь была первым разом, когда она оказалась у него дома. Он осмелился поверить, что эти фотографии могли быть только у Эмили, а то, что они оказались у Мэддисон, означало — доказывало, — что она и есть Эмили.

Ещё один предмет привлёк его внимание: тонкая золотая цепочка висела на гвозде в стене над кроватью. На конце цепочки была стеклянная ампула, в которой плескалось, наверное, унцию красной жидкости. Он наклонился над кроватью, потянулся к ампуле, взял её в руку, чтобы рассмотреть ближе. Он почти не сомневался: там была кровь.

Он отпустил ампулу и смотрел, как она раскачивается, словно маятник, пока не замерла. Он сфотографировал её на смартфон.

Чья кровь? Что она значила для неё? Что символизировала?

Дэвид снова оглядел фотографии. Он не знал, что думать об этой коллекции. Он вообще не хотел о ней думать. Он тосковал по Эмили — желание, которое, возможно, никогда не исполнится. И в затянувшемся отсутствии Эмили он хотел быть с Мэддисон, пугающе точным двойником Эмили — которая, возможно, и была самой Эмили под новым именем, — быть с ней 24/7, сейчас и навсегда, пока они не станут старыми, сморщенными и седыми, быть с ней в состоянии полного принятия, без всяких подозрений, без причин для подозрений, не позволяя загадке её существования пожирать его.

Конечно, этот гордиев узел тайн был столь невероятен, что отрицать его было невозможно. У него не оставалось другого выхода, кроме как продолжать расследование. И единственной его надеждой на счастье было распутать каждую зацепку в этой путанице загадок и в конце всех открытий выяснить, что Мэддисон — невиновна, а не злодейка, что она каким-то образом — Эмили, вернувшаяся или возродившаяся.

Он обыскал гардеробную и ванную, но больше ничего интересного ни там, ни там не обнаружил.

В кабинете на первом этаже он искал документы Фонда Корли, но не нашёл никаких.

А потом он пошёл в гараж.