В полумиле от поместья Забди Дэвид притормозил у обочины и перевёл внедорожник на парковку. Он повернул дефлекторы на панели так, чтобы поток холодного воздуха бил ему в лицо прямее.

Несколько минут он сидел, то думая, то стараясь не думать — и чередуя одно с другим.

Те, кто вторгся в дом в ту субботнюю ночь, обладали знаниями и технологиями, позволившими обойти сигнализацию, а позднее — стереть весь архив видеозаписей из системы безопасности. Это скорее указывало на хорошо финансируемых профессиональных оперативников, чем на одну женщину, которая руководит небольшим фондом и, похоже, получает удовольствие, изображая роковую женщину.

По словам Гилберта Гуриона, ФБР оценило, что для того, чтобы обмануть систему безопасности, проникнуть в дом незамеченными и обезвредить Эфраима и Ренату, потребовалась бы команда из четырёх человек. Если Эстелла Роузуотер права насчёт Патрика Корли — что его смерть каким-то образом инсценировали и он всё ещё жив, — Корли мог быть напарником Мэддисон в ту кровавую ночь. Но тогда кто были двое остальных? До сих пор её не видели ни с кем другим.

Она солгала, будто её отец — руководитель в Microsoft, а мать — прокурор в Сиэтле. Но если она была Эмили, тогда её ложь была лишь «ты — мне, я — тебе»: ведь когда-то, до её исчезновения, он солгал ей куда более подло — и последствия его лжи оказались куда тяжелее, чем её. Он не мог требовать от неё того стандарта, которому сам — в самый решающий момент — не сумел соответствовать.

А если она не Эмили…? Сознательно он понимал: она может и не быть — логически не может быть — той женщиной, которую он любил и потерял. Однако то, что мы воспринимаем сознательно, не исчерпывает реальности. На более глубинных уровнях — подсознательно и инстинктивно — он был убеждён: Мэддисон каким-то образом должна быть Эмили. Ещё глубже, в самой матрице его существа, душа с уверенностью ощущала то, чего один лишь разум не мог до конца признать или понять: что она была Эмили Карлино, единственной и неповторимой, той самой, которую он любил.

А значит, будучи Эмили, она была неспособна убить кого бы то ни было. Эмили была мягкой, любящей, доброй; она понимала людей и вместе с тем оставалась верной тому, чего ждёт от неё Бог. Во что бы она ни играла с ним, на самом деле она не была убийцей. Она не смогла бы совершить те зверства, о которых рассказал Гилберт Гурион, — и не смогла бы даже стоять рядом и смотреть, как другие орудуют ножами, обезображивающими и в конце концов убивающими Эфраима и Ренату. Убийства Забди не имели никакого отношения к Эмили — ни к Эмили, притворяющейся Мэддисон, ни к Мэддисон, притворяющейся Эмили. Это дело было отвлекающим манёвром, ложным следом, тупиком — и Дэвид больше не хотел о нём думать.

Так же верно, как он понимал психологию любого персонажа в одном из своих романов, он понимал и себя. Каждое его действие неизбежно рождалось из двух эмоций, которые больше десяти лет подавляли все остальные и стали основанием его личности: горя, превратившегося в страшную, осевшую тоску, и едкой вины, становившейся год от года всё более разъедающей. Если Эмили и вправду мертва, не будет облегчения ни от тоски, ни от вины. Появление Мэддисон принесло ему первую надежду за десять лет, и он не мог её отпустить. В одну минуту он признавал, что Мэддисон — не Эмили, а в следующую уже твердил, что это она. Его сердце хотело того, чего хотело, и отвергало всё, что могло бы помешать его желанию, — отвергало логику и разум.

Он, пожалуй, немного сошёл с ума, но небольшое безумие было предпочтительнее бесконечного отчаяния.

Он отпустил стояночный тормоз, включил передачу и поехал на третье интервью за этот день.