На первом этаже большие комнаты приводились к человеческому масштабу старинными персидскими коврами драгоценных оттенков; японскими ширмами и бронзой; китайской керамикой и расписными шкафами; мебелью и скульптурой ар-деко, картинами Тамары де Лемпицкой и Жана Дюнана — эклектичной смесью, которая, казалось, не должна была сработать, но сработала.

— Должно быть, нужен немалый штат, чтобы всё это поддерживать.

— Да, — сказал Гурион.

— И штат был ещё больше, когда… когда здесь жили.

— И никто ничего не слышал в ночь убийств?

— Дом настолько основательно построен, что звук едва проходит из комнаты в комнату, не говоря уже о том, чтобы выйти за стены. Управляющий поместьем жил в бунгало в самом дальнем конце участка, на значительном расстоянии отсюда. Эфраим и Рената ценили приватность, поэтому остальной персонал приходил к восьми утра и уходил в пять, а по выходным никто не работал, если только не устраивался званый ужин или какое-то другое мероприятие. Убийства произошли в субботу.

Лифт, величиной с гостиничный, обслуживал все уровни дома, но они поднимались по длинной дуге лестницы; кожа подошв мягко шуршала, словно они находились в месте, освящённом жизнями, принесёнными в жертву под этой крышей.

Хозяйская спальня, где нашли тела, была большой, пустой комнатой: ковёр, мебель, искусство, портьеры — всё убрали. Нечему было поглощать и смягчать звук, и известняковый пол с голыми стенами придавал их голосам гулкость, будто они находились не на верхнем этаже, а глубоко в катакомбе.

Воздух здесь был прохладнее, чем в остальном доме, словно духи задержались.

— Даже после того как всё прочесали на отпечатки и пропылесосили в поисках волосков и прочего, — сказал Гилберт Гурион, — ФБР забрало из спальни, гардеробной и ванной всё для дальнейшего анализа в своей лаборатории — беспрецедентный шаг. До сих пор ничего не вернули.

— ФБР? Разве местная полиция не имела юрисдикции?

— Для публики — да. Но их тихо лишили юрисдикции, и они сотрудничали с Бюро. У компании Эфраима и Ренаты были оборонные контракты, связанные с вопросами национальной безопасности. Пресса подала это как типичное таблоидное убийство, со вздорными домыслами про секс-вечеринки и прочую гротескную чепуху. А федералы считают, что Забди пытали, чтобы выведать жизненно важную информацию о некоторых чувствительных проектах. Они говорят, Дэвид, это было не просто убийство. Они говорят, это была операция иностранных агентов — скорее всего, группы из четырёх человек. Не просто убийство — двойная казнь.

Дэвид стоял у окна с видом на похожие на парк лужайки, и прежде неподвижный воздух встревожил прохладный сквозняк, охладивший ему затылок, словно притаившийся мертвец выдохнул его, когда Гурион произнёс слово «казнь».

— Они намекали, из какой страны?

— Из какой страны?

— Из какой страны могли быть эти четверо иностранных агентов?

— Нет. Это всё, что они сказали. В остальном они держали язык за зубами.

— Гил…?

— Да, Дэвид?

— «Квиксильвер» в основном занимается разработкой… не лекарств, а медицинских продуктов. Верно?

— Медицинских технологий. Точнее будет считать её биотехнологической фирмой, которая разрослась и в смежные направления.

— Насколько я понимаю, у «Квиксильвер» множество патентов на биопечать.

— Верно. Очень-очень много патентов.

— Я не уверен, что понимаю, что такое биопечать.

— Это связано с био-чернилами. В них есть клетки, коллаген и прочее — чтобы печатать слоями искусственные ткани, даже органы, особенно капилляры. До Эфраима и Ренаты капилляры печатать было почти невозможно.

— Звучит как научная фантастика.

— Это не она. У «Квиксильвер» есть также ключевые патенты на процессы рецеллюляризации донорских органов перед трансплантацией.

— Скажите по-человечески.

— Я стараюсь. Для меня самого это тоже немного по-гречески. Насколько я понимаю, они вымывают клетки из органа — скажем, из почки или сердца — и заселяют его заново клетками человека, которому пересаживают орган. Риск отторжения гораздо ниже.

Лужайки за окном теперь казались меньше парком и больше кладбищем, где плоские таблички отмечают могилы.

Гурион сказал:

— Органы, которые раньше считались непригодными для пересадки, теперь можно использовать. Децеллюляризованный орган — это как естественный каркас для новых клеток. А биопечать, возможно, ещё важнее, потому что области применения технологии… ну, поразительные, революционные. Некоторые считают отдельные биотехнологические разработки — как и те, что связаны с ИИ, — чем-то франкенштейновским, но это просто невежество. У этой науки огромный потенциал для облегчения человеческих страданий.

Отойдя от окна, Дэвид вспомнил то, что адвокат сказал раньше:

— Их пытали? Точно?

Гурион посмотрел туда, где, вероятнее всего, стояла кровать, и стиснул нижнюю губу, словно удерживая сильный прилив эмоций. Его бледно-голубые глаза блеснули непролитыми слезами. Когда он заговорил, голос был ровным, но натянутым.

— Я нашёл их. Мы с женой были приглашены на воскресный бранч в десять тридцать. Только мы вчетвером. Рената и Эфраим обожали готовить. Они могли накрыть роскошный стол вдвоём — без помощи персонала. Обычно начинали в пять утра: устраивали целое представление, но всегда веселились; эти двое — как шеф-повара в каком-нибудь лёгком кулинарном шоу на Home and Garden Channel.

Адвокат умолк и, казалось, погрузился в мрачные мысли, и Дэвид сказал:

— Пресса писала, что их закололи.

— Так ФБР и хотело сказать. А правду приберечь для суда — если когда-нибудь вообще будет обвинение.

— Что с ними сделали? Я имею в виду пытки.

— Я никому не рассказывал. Даже жене.

— Если вы связаны обязательствами перед ФБР или вам просто не хочется…

— Всё в порядке, — сказал Гурион. — Если вы всерьёз думаете писать о них, вам нужно знать. Что им пришлось пережить.

Пристыженный своей продолжающейся ложью, Дэвид ждал.

Гурион подошёл к открытой двери ванной и встал там спиной к спальне, словно не мог вынести вида этой комнаты даже сейчас, когда её опустошили.

— Они лежали на спине. У него лодыжки были стянуты пластиковыми стяжками. У неё тоже. Верёвками каждого привязали к своей нижней стойке кровати. Руки тоже были в наручниках. Другие верёвки тянули руки над головами, соединяя наручники с верхней перекладиной.

Дэвид мог это представить. Ему не хотелось, но он мог. Замки и сигнализация их подвели. Их застали во сне, и, когда их зафиксировали, они были совершенно беспомощны.

— Оба были… обезображены.

— Как?

— Ужасно. Лица. Даже при всей этой крови… это выглядело как медленная, аккуратная резьба.

— Может, они уже были мертвы, когда это сделали.

— Не по заключению судмедэксперта Бюро, — сказал он, продолжая стоять на пороге ванной и смотреть через открытую дверь. — И я не думаю, что их пытали, чтобы добыть информацию.

Когда молчание адвоката затянулось, Дэвид спросил:

— Тогда как вы думаете, из-за чего это было?

— Яростная ненависть. Психотическая ненависть убийц, чьи души давным-давно погасли. Эфраим и Рената были добры и щедры — последние люди, которые могли бы вызвать убийственную ярость. Но их убийцы должны были их ненавидеть. Только люди, одержимые демонической ненавистью, способны сделать такое — всё это — с другими людьми.

— У вас есть свои версии? Подозреваемые? Кто-то, кроме иностранных агентов?

Гурион, казалось, не хотел поворачиваться к спальне — будто, посмотрев туда, он выпустит на волю жуткие картины. Он повернулся с осторожностью человека на высоком канате.

— Никаких версий. Никаких подозреваемых. Но это меня изменило. У меня никогда не было оружия. На следующий день я купил пистолет. И второй — для жены, через неделю. А потом ещё два, чтобы у нас всегда было оружие под рукой — где бы мы ни находились в доме. Я прошёл обучение и получил лицензию на ношение.

Он отдёрнул полу пиджака, показывая плечевую кобуру.

— У вас есть лицензия на ношение, Дэвид?

— Нет.

— Я это рекомендую, — сказал Гилберт Гурион. — Особенно если вы собираетесь писать об Эфраиме и Ренате. Но даже если не собираетесь — я это рекомендую.