Дом в Монтесито стоял на пяти акрах, обнесённых стеной. Десятифутовые бронзовые ворота висели на квадратных каменных колоннах; декоративные перила и завитки кованого узора расходились от центрального картуша с буквой Z — очевидно, Zabdi.

Дэвид затормозил у панели вызова, опустил стекло, посмотрел в объектив камеры и нажал кнопку под ним. Возможно, потому что Гилберт Гурион знал его лицо по фотографиям на суперобложках, его не попросили представиться.

Массивные ворота распахнулись с театральной грацией и бесшумно — словно, в самом деле, Z означало Сион, и Дэвида по ошибке впускают в рай. Он поехал по двухполосной булыжной подъездной дороге мимо широких подстриженных лужаек и древних вечнозелёных дубов с могучими ветвями такой изящной формы, что становилось ясно: Природа — лучший из всех скульпторов.

Его отец, инвестбанкир, с которым он давно разошёлся, жил богато, но по сравнению с этим владением дом старика выглядел заурядно. В юности Дэвиду часто было не по себе из-за семейного достатка, и он не мог представить, что станет жить в таком грандиозном поместье. Даже если бы бунгало в коттеджном стиле в Корона-дель-Мар, которое он называл домом, не было святилищем Эмили, наполненным воспоминаниями, он всё равно не стал бы жить больше нигде в Калифорнии.

Подъездная дорога закончилась круговой площадкой вокруг фонтана. Он припарковался за внедорожником Lexus.

Облицованный известняком особняк в стиле Beaux Arts сочетал в себе элементы георгианской архитектуры и французского Возрождения. Широкие ступени вели к портику, где его ожидал мужчина в тёмном костюме.

С редеющими седыми волосами, розовощёким лицом постаревшего купидона и бледно-голубыми глазами Гилберт Гурион мог бы сойти за волонтёра местного исторического общества — экскурсовода, готового провести подробный тур по этому дому с богатой историей. Рукопожатие у него было крепкое, но без нажима.

— Рад с вами познакомиться, мистер Торн. Я, право же, восхищаюсь вашим письмом.

— Спасибо, мистер Гурион. Однако, учитывая, что строчить истории — единственное, что я вообще умею, мне, наверное, следовало бы делать это лучше. И, пожалуйста, зовите меня Дэвидом.

— Я Гилберт. Для друзей — Гил, — сказал он. Его робкая улыбка и едва уловимая просительная нотка во взгляде подсказывали, что в молодости он был застенчив — возможно, болезненно застенчив — и много работал над тем, чтобы преодолеть природную замкнутость. — Каковы бы ни были ваши намерения — и я не прошу вас их озвучивать, — надеюсь, вы и впрямь напишете об Эфраиме и дорогой Ренате. Они были добрые, мягкие и ослепительно умные. То, что здесь произошло, ужасно. Им было всего сорок четыре. Влюблённые ещё со школьной скамьи, женаты двадцать четыре года; родились в бедности и поднялись к вершине одной лишь силой ума.

Дэвид знал лишь то немногое, что прочитал в интернете, но не хотел, чтобы Гурион счёл его интерес чем-то иным, кроме как откликом на трагическую историю Забди.

— Я никогда не понимаю, что уже подсел на тему, пока интерес не превращается в одержимость. Но материал в этом деле безусловно цепляет, а Забди — люди, вызывающие самое искреннее сочувствие.

Он залюбовался великолепным фасадом дома.

— Вы сказали по телефону, что внутри всё осталось как было, как в тот момент, когда они… умерли.

— Кроме хозяйской спальни и ванной, внутри ничего не тронуто. Жуткий характер двойного убийства, ни один подозреваемый до сих пор не установлен, загадка того, как убийцы проникли внутрь при системе безопасности, достойной Форт-Нокса, как архивы камер наблюдения могли быть подчистую стёрты, — всё это пока делает дом непродаваемым.

— Наследники, должно быть, в бешенстве.

— Их нет. Эфраим и Рената не могли иметь детей, но при жизни заботились о семье и друзьях. Их состояние — до последнего цента, включая эту собственность, — перешло их благотворительному фонду, освобождённому от налогов.

Дэвид оглядел раскинувшиеся лужайки, сады и величавые дубы. Если не считать пения птиц, тишина была такой, словно это английское поместье на сотнях акров, а не всего на пяти.

— Значит, никто не мог нажиться на их смерти. Разве что директора фонда.

— Из уважения к Эфраиму и Ренате мы работаем без вознаграждения и нам даже не возмещают расходы.

— Я не хотел вас обидеть, — сказал Дэвид.

Гурион улыбнулся и кивнул.

— Ничего. Фонды с многомиллиардным капиталом действительно часто притягивают людей жадных, но недостаточно трудолюбивых, чтобы заработать своё состояние, — или политических деятелей, которым не терпится спустить всё на утопические проекты, гарантирующие дистопию. Фонд Забди — другое дело.

— В чём его миссия?

Он говорил тише и отвёл взгляд, и в этом, пожалуй, чувствовалась гордость за замысел покойных друзей — но одновременно и желание не создать впечатления, будто он присваивает себе заслуги за то, что входит в совет директоров.

— Он обеспечивает бесплатную медицинскую помощь детям с раком и другими потенциально смертельными заболеваниями, а также финансирует разработку технологически продвинутых решений в дополнение к традиционным методам лечения. Сейчас Фонд Забди оплачивает лечение четырёхсот тридцати шести маленьких пациентов всех рас и вероисповеданий. Это благословение… по-настоящему невероятно быть частью такого дела.

Однажды совершив обман, который будет преследовать его всю жизнь, Дэвид научился слышать ложь и замечать её многочисленные приметы. Самоуничижение Гуриона выглядело искренним — скромность, редкая среди людей с такими достижениями.

— Мы могли бы распродать антиквариат, коллекции, — сказал адвокат, — но тогда дилеры взвинтят цены, раздувая связь с убийствами. Вот в каком жалком мире мы теперь живём. Ценная история вещи может включать причастность к ужасу. Мы просто не можем сделать этого с Эфраимом и Ренатой. Подождём год-два. Насилия сейчас столько, средствам массовой информации есть что сенсационно раздувать, что даже такие чудовищные дела, как это, скоро становятся вчерашней новостью, никому не интересной; несправедливость принимают как данность, а жертв забывают.

— Возможно, я смогу написать что-то, чтобы их помнили, — сказал Дэвид, и ему не понравилось, насколько убедительно прозвучало, будто он всерьёз намерен посвятить делу Забди книгу, хотя у него не было такого намерения.

— Я покажу вам дом, — сказал Гурион, и они вошли внутрь.