Прямо с кладбища Дэвид отправился в Санта-Барбару. По телефонам, указанным в отчёте Лью Росса, частного детектива, нанятого Айзеком Эйзенштейном, он успел сделать два звонка ещё до того, как пересёк городскую черту Ньюпорт-Бич, связался с обоими интересующими его людьми и договорился о встречах.

Затем он позвонил в офис Гилберта Гуриона, ожидая, что адвокат откажется говорить с ним на том основании, что даже умершие клиенты, чьи интересы он, возможно, по-прежнему представляет как доверенное лицо по наследственным делам, имеют право на адвокатскую тайну.

Как оказалось, Гурион был заядлым читателем и знал романы Дэвида.

— Могу ли я предположить, мистер Торн, что вы подумываете написать об этих убийствах?

Поскольку любой, кто имел дело с людьми из медиа, ожидал, что те будут говорить о благородных намерениях и мазать лесть слоем толщиной с майонез, оставаясь при этом лживыми прежде всего, — резкий и очевидно насмешливый ответ мог обезоружить такого человека, как Гурион. Дэвид сказал:

— Если я поклянусь с самым искренним видом, что мне нужна только справедливость для Эфраима и Ренаты Забди, и дам ничем не обеспеченное обещание написать книгу без единой сальной подробности, — это гарантирует мне встречу с вами?

Гурион тихо рассмеялся и, возможно, доказал, что у него есть здравый смысл, когда сказал:

— Не повредит.

Они договорились встретиться в тот же день, в полдень.

Выехав после утреннего часа пик, Дэвид добрался быстро и оказался в Санта-Барбаре в 10:16. До того момента, когда он уже опоздал бы на ужин с Мэддисон, оставалось почти восемь часов.

Эстелла Роузуотер жила в большом доме на приятной улице, затенённой старыми магнолиями, которые погода и умные городские арбористы сформировали так удачно. В штате, десятилетиями страдавшем от политиков, которые были ещё более некомпетентны, чем коррумпированы, Дэвиду казалось обнадёживающим встречать доказательства того, что хотя бы когда-то — пусть даже в туманной давности — власть не только служила людям, но и участвовала в создании красоты.

Испанско-средиземноморский дом — белая штукатурка, черепичная крыша — имел полукруглое крыльцо, охватывающее входную ротонду. На звонок вышла домработница в чёрных брюках и белой блузке. Дэвида ждали. Она провела его по известняку ротонды, по коридору, обшитому махагоном сантос, в заднюю часть дома, где кабинет выходил окнами в розарий.

Махагон тянулся и дальше, а поверх него лежал персидский ковёр со сложным орнаментом: общий золотисто-красный узор на индиговом поле. Кабинет был элегантно обставлен, но явно служил рабочим местом, а не просто комнатой для послеобеденного чая или вечернего бренди.

Эстелла Роузуотер поднялась со своего кресла и вышла из-за стола, чтобы поздороваться с ним. Это была стройная, привлекательная женщина лет чуть за шестьдесят: светлые волосы, уже уходящие в белизну, ясные серо-голубые глаза. На ней был пудрово-голубой трикотажный костюм, белая шёлковая блузка, простая нитка жемчуга и туфли на среднем каблуке.

Дэвид подозревал, что в рабочие часы эта женщина всегда одевается по-деловому, даже если работает из дома, а в свободное время выглядит столь же безупречно, что её можно было бы фотографировать для модного журнала. Мягкая речь, самообладание, крепкое рукопожатие — она казалась образцом самодисциплины.

Она подалась вперёд в кресле, скрестив лодыжки и сложив руки на коленях; он сел в такое же кресло напротив, по другую сторону небольшого столика, на котором стояла хрустальная чаша с персиковыми розами.

Хотя Дэвид не был ни физически неловким, ни небрежно одетым, в её присутствии он чувствовал себя каким-то костлявым и словно бы неопрятным.

— Вы с мужем были друзьями Патрика Корли.

— Поначалу мы были деловыми партнёрами, но бизнес шёл так хорошо, что из него неизбежно выросла дружба.

— Ваш муж был офтальмохирургом?

— Хаскелл был прекрасным офтальмохирургом. Он разработал множество хирургических методик и приборов, которые спасли зрение бесчисленному количеству людей.

Её гордость за покойного мужа окрасила щёки свежим румянцем, и она выпрямилась ещё сильнее.

— Он был хорошим человеком, мистер Торн: добрым, щедрым, терпеливым. Но хоть Хаскелл и умел зарабатывать, приумножать деньги — или хотя бы удерживать их — он не умел. Когда мы поженились, он доверил мне заставить его доходы работать, и, как оказалось, у меня есть скромный талант к управлению деньгами. Мы вкладывались в разные вещи, в том числе финансировали строительство шести домов на заказ, которые построил Пат Корли: два здесь, в Санта-Барбаре, и четыре по соседству, в Монтесито. Пат, насколько я помню, построил до нашего сотрудничества ещё восемнадцать.

— И Корли был честным, надёжным партнёром.

— Больше того. Он был заботливым, ответственным мастером своего дела. Многие подрядчики, строя дома на продажу, срезают углы там, где этого трудно заметить, чтобы набить карман ещё парой тысяч. Пат никогда не срезал углы — и всё равно получал достойную прибыль. Мы гордились домами, которые строили вместе.

— Насколько я понимаю, его жена была художницей.

— Нанетт работала со стеклом — витражным, художественным, разным. Скорее в духе Тиффани, чем модерном или церковной традицией. Нан была очень талантлива и была мне хорошей подругой.

Она встала, подошла к буфету, где стояло с дюжину фотографий в декоративных рамках, вернулась с одним снимком и протянула его Дэвиду, после чего снова села.

— Нанетт работала на стройках рядом с Патом: сама вставляла в рамы свои окна, развешивала свои чудесные стеклянные люстры.

На фото у женщины было миловидное, чуть эльфийское лицо и копна взъерошенных рыжевато-каштановых волос.

— Она умерла одиннадцать лет назад, — сказал Дэвид.

— Пат был раздавлен. Мы все были. Нан была такой живой, яркой женщиной. Мы думали, она проживёт вечно. Рак был уже четвёртой стадии, когда его обнаружили. Через три месяца её не стало. Ужасная история, ужасное время.

Несмотря на самообладание Эстеллы, Дэвид видел, что утрата Нанетт и, несомненно, последующая смерть Патрика Корли до сих пор отзывались в ней спустя столько лет. А Хаскелл Роузуотер умер всего четырнадцать месяцев назад. Эстелла вошла в ту пору жизни, когда друзья и близкие начинают уходить всё чаще. Сущностное одиночество — один из основных узоров в ткани жизни, о котором все стараются не думать, — становилось истиной, от которой ей уже было не отвернуться.

— Простите, что ворошу тяжёлые воспоминания, — сказал Дэвид.

— Не беспокойтесь, молодой человек. Я не хрупкий цветочек. Да и чтобы перейти к тому, что привело вас сюда, сначала нужно немного поворошить прошлое.

Он поставил рамку со снимком на столик между ними.

— После смерти жены, насколько я понимаю, Патрик более или менее… замкнулся.

— Он почти закончил последний дом, который мы делали вместе. Он довёл его до конца, мы его продали — и он ушёл в своё убежище, как человек, который спускается в бункер пережидать Армагеддон.

Дэвид назвал адрес из отчёта Лью Росса.

— Рок-Пойнт-лейн, 9.

— Да. Последний дом на улице. Единственный дом. Он давно купил землю — редкий пригодный для застройки участок на побережье; после того как построит себе дом, он собирался возвести там ещё восемь, но построил только один. После того как Нанетт… ушла, он закрыл бизнес, ушёл на покой. Все, кто о нём заботился, звали его на ужины, на карты, на то, на сё, но он редко соглашался. В течение года он вовсе перестал общаться. Мы все знали, как они с Нанетт были близки, но думали, со временем он переживёт её утрату. Он так и не пережил.

— Иногда это трудно, — сказал Дэвид. — Иногда это вообще не проходит.

Её губы сжались. Она кивнула и опустила взгляд на руки, и он понял: она думает о своём муже.

Дав Эстелле мгновение собраться — хотя, возможно, оно ей и не требовалось, — Дэвид сказал:

— Через пять лет после того как Нанетт… ушла, Патрик умер от сердечного приступа в супермаркете.

Она подняла голову, разжала пальцы и положила руки на подлокотники кресла.

— Да.

— И сомнений, что он умер, нет.

— Я знаю управляющую магазином, Бренду Эйнсли. Она делала ему искусственное дыхание и непрямой массаж сердца. Она сказала, что парамедики были на месте через три минуты. Они тоже делали ему реанимацию. Никто не смог его вернуть. Это был тот самый сердечный приступ, который называют «вдовиным убийцей», только он уже был вдовцом.

— Похорон не было.

— Нет. После смерти Нанетт Пат основал благотворительный фонд, которому завещал всё своё состояние. Я так и не поняла его миссию. В любом случае, пять лет спустя, когда он умер, его похоронили на территории фонда — где-то там, на Рок-Пойнт-лейн. Если и была какая-то церемония, никого не приглашали. Нанетт похоронена здесь, в Санта-Барбаре. Никто из тех, кто знал их двоих, не может понять, почему его не похоронили рядом с ней. Он ведь наверняка этого хотел.

В воображении Дэвида снова встал надгробный камень на два места на кладбище в Ньюпорт-Бич. Он подумал: неужели ему суждено лечь там одному — без имени на второй половине отполированного гранитного блока, — и не окажется ли он в земле скорее рано, чем поздно.

— Вы когда-нибудь встречали Мэддисон Саттон? — спросил он.

Эстелла нахмурилась.

— Кого?

— Она главный директор фонда Патрика Корли.

Эстелла покачала головой.

— Никогда о ней не слышала. Кто бы они ни были там, на Рок-Пойнт, они держатся особняком. Я не знаю никого, кто встречался бы хоть с кем-то из них.

Они подошли к цели его визита — к разговору о невозможном. Когда-то он счёл бы эту тему смешной, но его жизнь, казалось, соскальзывала боком из мира чистого разума в измерение, где то, что прежде казалось фантастикой, день ото дня становилось более правдоподобным.

— Значит, уже после его смерти вы столкнулись с Патриком Корли.

— Мой единственный момент из «Секретных материалов».

— Когда это было?

— Десять месяцев назад, восемнадцатого августа. Я потеряла Хаскелла в апреле того же года, и мне было очень больно. Я поехала в Менло-Парк — пожить несколько недель у дочери и её семьи.

Менло-Парк находился более чем в трёхстах милях к северу от Санта-Барбары — южнее Сан-Франциско, возле южной оконечности залива. Это был один из тех городков, где передовые технологические компании переживали бум и, загребая беспрецедентные прибыли, стремительно меняли мир.

Эстелла по-прежнему держала руки на подлокотниках кресла, но ладони уже не лежали расслабленно. Пальцы вцепились в обивку так, словно она сидела в реактивном самолёте и боялась летать.