Кабинет похоронного бюро почти мог бы сойти за кабинет в пасторском доме: тёмные деревянные панели; тяжёлая мебель; ковёр с высоким ворсом и бархатные драпировки рубиново-красного оттенка, призванные поддерживать благоговейную тишину и заглушать звуки скорби и исповеди; картины с умиротворёнными парками, уходящими в перспективу; но ни креста, ни звезды Давида — времена были такие, что некоторые светские клиенты мгновенно обижались при виде символов, которые считали примитивными, регрессивными влияниями на новый мир, рождающийся на наших глазах.

Пол Хартелл, генеральный менеджер похоронного бюро и кладбища, был в чёрном костюме и галстуке, но по натуре вовсе не мрачен. Когда он понял, что Дэвид Торн пришёл не за тем, чтобы устраивать похороны близкого человека, его благопристойно-официальное выражение оказалось куда более пластичным, чем казалось, и из торжественных складок лица сложилась улыбка. Узнав Дэвида и вспомнив, что видел его в позднем телешоу — где тот мерился остроумием с ведущим, — Хартелл держался не подобострастно, а по-приятельски. Он был рад стать проводником по архивам видеозаписей с охранных камер кладбища, к которым можно было получить доступ с компьютера на его столе.

— Да, понимаю, как цветы, оставленные у безымянного камня, на могиле без постояльца, могут разбудить воображение романиста. — Мягкий ковёр, обитая мебель, тяжёлые, на подкладке, портьеры и кессонный потолок впитывали его внезапный мальчишеский азарт. Голос звучал почти шёпотом — так, словно он только что рыдал от горя. — Тут должна быть история.

— Похоже на то, — согласился Дэвид.

Усаживаясь за компьютер, Хартелл сказал:

— Двадцать лет назад никому бы и в голову не пришло утыкать наши мемориальные газоны камерами. Да и охранник не был нужен на дежурстве круглые сутки. Но мир изменился, верно? Даже здесь, в Ньюпорте, в нашем маленьком земном раю, столько всего изменилось. Но мы всегда настороже — на случай вандализма. Так что не о чем беспокоиться, мистер Торн.

— Я полностью уверен в ваших мерах предосторожности, — сказал Дэвид.

— Вот, пройдите за стол. Я нашёл нужную камеру.

Дэвид обошёл стол и встал рядом со стулом Хартелла.

На экране его участок на два места можно было различить среди множества надгробий и табличек.

— Вы говорили: где-то между полуднем и пятью вечера в прошлую субботу? — уточнил Хартелл.

— Насколько я могу судить, да.

Хартелл перемотал запись от рассвета, возвращаясь к обычной скорости каждый раз, когда на экране мелькала человеческая фигура. На видео стояла временная метка.

Мэддисон Саттон вошла в кадр в 16:05, неся вазу из молочного стекла с каллами. Она, похоже, не искала нужный камень, а направилась прямо к нему — словно уже бывала здесь раньше.

В белых брюках и васильково-голубой блузке она вызвала у Пола Хартелла одобрительное восклицание:

— Какая очаровательная женщина! Вы её знаете?

На экране Мэддисон наклонилась, чтобы вставить вазу с цветами в гильзу у основания надгробия.

— Нет, — солгал Дэвид. — Никогда раньше её не видел.

— Интрига сгущается, правда? Не просто таинственная женщина — ещё и красавица! У вас, несомненно, получается история, мистер Торн.

— Ещё какая история, — согласился Дэвид. — Можно проследить, как она вернётся к своей машине?

— Придётся пройтись ещё по трём камерам, но это возможно.

В золотом послеполуденном солнце она, казалось, не столько шла между рядами могил, сколько плыла, как небесное существо, и Дэвид наполовину ждал, что она растворится в позолоченном свете.

На кладбище она приехала не на белом Mercedes 450 SL, а на бежевом фургоне Ford, припаркованном в тени дерева. За рулём была не она. Рядом с машиной стоял мужчина и ждал её. Даже в тени его можно было узнать. Когда он вышел на солнце, сомнений не осталось: это был Патрик Майкл Лайнам Корли — человек, умерший семь лет назад от обширного сердечного приступа в возрасте пятидесяти девяти лет.