На подоконнике у задней двери в утреннем солнечном свете поблёскивал ключ от дома — вещь обыденная, и всё же выглядевшая такой же судьбоносной, как заколдованный меч короля Артура, вынутый из камня. Вчера ночью, когда Дэвид ложился спать, ключа там не было.

Когда он взял ключ, тот оказался тёплым в его руке.

Он не давал ей ключ.

Он вышел на заднее крыльцо, где стояли два кресла-качалки и между ними — кованый столик со стеклянной столешницей. Он опрокинул одно кресло и посмотрел на маленький ключевой бокс, прикреплённый к раме. Нажал на крышку — она откинулась, и внутри оказался пустой контейнер. Он положил ключ обратно, щёлкнул крышкой и поставил кресло ровно.

Он никогда не говорил ей, где спрятан запасной ключ. Эмили знала, а Мэддисон — нет.

Стоя наверху ступенек крыльца, он смотрел на розы — белые, как невинность, и красные, как кровь. Едва тронутый слабым бризом австралийский древовидный папоротник в одном углу участка отбрасывал лениво колышущуюся тень — как рябящие плавники манты.

Дэвид пересёк двор и подошёл к двери в человеческий рост, ведущей в гараж на две машины. Заглянув в окно, он при слабом свете рассвета различил, что внутри стоит только его машина.

Он обошёл гараж сбоку. Её винтажного Mercedes не было на кирпичной площадке между большими подъёмными воротами и асфальтом переулка.

Когда он вышел к фасаду дома, её машины не оказалось и вдоль всей улицы.

Вернувшись на кухню — не столько потому, что ему хотелось кофе, сколько потому, что ему нужно было чем-то заняться, — он сварил полный кофейник. Как и он, она пила чёрный.

В коридоре, неся две кружки в хозяйскую спальню, он услышал, как она тихо говорит с кем-то. Переступив порог, он увидел, что она закончила разговор и уронила iPhone в свою сумку-тоут.

— Ты прелесть, — заявила она, принимая кружку, которую он ей протянул.

На ней были бюстгальтер, трусики, тонкая майка и туфли на каблуках. Волосы она вытерла полотенцем, и всё же они оставались влажными; при этом они ложились искусно взъерошенной шевелюрой — чёрной, как крылья ворона. Умопомрачительно эротичная, она при этом казалась и уязвимой, и вдруг Дэвида охватил страх за неё.

Она сделала большой глоток кофе — «М-м-м» — и ещё один. Унесла кружку в ванную, поставила её на гранитную столешницу. Жёлтое платье висело на крючке на внутренней стороне двери. Мэддисон сняла его с плечиков и накинула на себя.

— Застегнёшь мне молнию?

Пока выполнял просьбу, он понял, что ночью — когда она была обнажённой и целиком его, когда он мог исследовать её сколько угодно, — он так и не проверил, есть ли у неё то маленькое, плоское, золотистое родимое пятно на дюйм ниже пупка. Свет был тусклым, а страсть выдавила из него все мысли об удовлетворении этого странного любопытства.

Соединяя крошечные крючок и петельку у верхнего конца молнии, он говорил себе: одинакового с Эмили родимого пятна быть не может, потому что это не та женщина, которую он потерял. Верить, будто она вернулась, не состарившись ни на день; думать, что каким-то образом это Эмили — сохранённая и воскресшая… Ну да: было бы слегка жутковато заниматься с ней любовью. Как бы она ни была желанна, как бы сильно он ни хотел стереть последние десять лет, как бы он ни растерялся, когда она скользнула к нему в постель, он не растворился бы в её объятиях так легко, если бы в самом деле допускал, что перед ним — пропавшая без вести и считавшаяся мёртвой Эмили.

И потом, при каких бы обстоятельствах Эмили ни исчезла, вернувшись к нему, она не стала бы делать из этого тайну; не стала бы играть с ним, называя себя киллером, или оставлять цветы у могилы.

И что это говорит о нём самом: что он готов терпеть обманы и игры Мэддисон в надежде получить хотя бы подобие, симуляцию той жизни, которая могла бы быть у него с Эмили? Видит ли он в Мэддисон лекарство от горя? Исцеление от вины? На эти вопросы ему необходимо было ответить, но сейчас он не мог к ним подступиться. Само присутствие этой женщины лишало его способности к самоанализу.

Да и вообще, тайна Мэддисон Саттон была не в том, Эмили Карлино она или нет. Тайн было много. Как она может быть настолько похожей на Эмили? Зачем она устроила так, чтобы войти в его жизнь? Ту первую встречу в ресторане она спланировала — он не сомневался. Откуда она знает то, что мог знать только он или Эмили: где спрятан запасной ключ; любимый цвет Эмили, её любимый цветок и любимое время суток; что надгробный камень на две могилы ждёт, когда в нём высекут имена. Откуда она знает, как целует Эмили, — так, как не целовала его ни одна женщина, кроме Эмили?

Чтобы ответить на вопросы о собственных мотивах и о том, что происходит с его сердцем, ему сперва нужно было разгадать Мэддисон и понять, с какой целью она пришла в его жизнь.

Когда он застегнул петельку на крючке у горловины платья, она повернулась к нему и поцеловала — глубоко, пристально, словно пытаясь его прочесть.

— Когда в ту первую ночь ты сел рядом со мной у стойки, и я поняла, кто ты, я захотела стать частью твоей жизни — потому что я читала и перечитывала твои книги. Я жила в них, правда жила, пока читала, и мне нравился мир, который ты вызываешь к жизни, то, как ты видишь жизнь. Я надеялась, что ты и для себя устроил мир — такой же, как в твоих книгах; что ты и есть то, что пишешь. И это так. Ты такой скромный, несмотря на успех, внимательный, смешной, нежный. Я чувствую себя не только так, будто я рядом с Дэвидом Торном, но и так, будто я внутри романа Дэвида Торна. Это чудесное место.

Она снова поцеловала его.

— Можно я приду сюда сегодня вечером и приготовлю тебе ужин? Я очень хорошо готовлю. Я привезу всё, что нужно. В шесть?

— Это было бы чудесно, — сказал он. — Я бы очень этого хотел.

Он проводил её до входной двери. Он не спросил, где она оставила машину, и не спросил, не должен ли кто-то за ней заехать, — тот самый, кому она звонила, пока он варил кофе. Но, открывая дверь, он всё же сказал:

— Я рад, что ты нашла запасной ключ… но как ты вообще догадалась, где его искать?

Склонив голову набок — как прекрасная птица, разглядывающая любопытную вещицу, — она сказала:

— Ты правда не помнишь?

— Я в полном недоумении.

Она назвала один из его романов:

— «Последний вылет».

Она настолько выбила его из колеи — и настолько насытила, — что ум у него стал вялым, пустым, и он не мог добраться до памяти о собственной книге, словно её написал кто-то другой: история, прочитанная когда-то давно и почти забытая.

— Главный герой, Элайджа, — напомнила она, — держит запасной ключ под одной из двух кресел-качалок на заднем крыльце. Точно таких же кресел-качалок, как у тебя.

Хотя тот ключ не имел ни тематического, ни сюжетного значения, хотя это была мелкая деталь без последствий, воспоминание о книге вдруг слиплось вокруг неё — будто вокруг чего-то важнейшего: сродни зелёному огоньку в классическом романе Фицджеральда «Великий Гэтсби», который Джей Гэтсби видел через залив — на конце причала Дейзи Бьюкенен; огоньку, символизировавшему оргастическое будущее, навсегда ускользающее из его рук.

Если Мэддисон запомнила даже такие малые эпизоды из книг Дэвида, быть может, она из тех одержимых фанатов, чьё восхищение способно разрушить рассудок и утянуть объект поклонения в тёмную и опасную область. Но Дэвиду казалось неправдоподобным, что женщине с такими качествами может быть психологически нужно одержимо цепляться за кого-то или за что-то. Весь мир был для неё садом, где она сама выбирает, что сорвать; куда вероятнее, что это она станет объектом одержимости.

— «Последний вылет», — сказал он. — Я и забыл, что подарил Элайдже свои собственные кресла-качалки для заднего крыльца.

— Я понимаю, это было смело, — сказала она. — Но вчера вечером — после Лагуны, но до того, как я пришла сюда… у меня было дело, которое нужно было уладить, такое ужасное, такое подавляющее — отвратительный человек, чудовищно порочный. Заснуть было невозможно, и противоядие было только одно. Ты. И это было правильно, правда, Дэйви? Так хорошо — и так правильно?

— Да, — согласился он по многим причинам, в том числе потому, что это было правдой: при всей странности их отношений Мэддисон будто бы исцеляла его. — Да, это было прекрасно, по-настоящему, и очень правильно. Послушай, у меня нет твоего номера.

— Он у тебя есть, милый. После душа я отправила его тебе сообщением. Посмотри на телефоне.

Она легко, быстро поцеловала его, открыла дверь и сказала:

— В шесть.

— Я могу чуть задержаться. Заходи без меня и чувствуй себя как дома.

— Я люблю тебя, — сказала она и торопливо сбежала с крыльца.

Закрыв дверь, он подошёл к окну и смотрел, как она идёт по каменным плитам дорожки к общественному тротуару, где поворачивает направо — к центру Корона-дель-Мар и к Тихоокеанскому прибрежному шосе. Он стоял у окна, пока она не скрылась из виду.

Он не понимал, как Мэддисон узнала его номер. Его не было в справочниках. Он не давал его ей — и уж точно никогда не использовал его как номер телефона персонажа в романе.

— Я тоже люблю тебя, — прошептал он и не мог понять, почему не сказал ей этого, пока она была рядом.

Рационально или нет, он был в неё влюблён — хотя не знал, кто она такая.