Солнечный свет рассекал щели между ламелями жалюзийных ставен, и спальня была в полосках света и тени, когда Дэвид проснулся один вскоре после рассвета.

Он ни на мгновение не подумал, что их любовь была лишь сном. Ощущения были слишком острыми, а чувство — слишком захлёстывающим, чтобы такое могло случиться во сне, где обрывочные фантазии бессознательного не обладают ни связностью, ни оттенками, способными вывернуть сердце наизнанку, как вывернуло его.

Халата, который он оставил на стуле, не было. Голый, он взял из шкафа другой, накинул и пошёл искать Мэддисон.

Он нашёл её на кухне: босую, в его халате. Её одежда была разбросана по столешнице — возможно, там, где она оставила её прошлой ночью, прежде чем пришла к нему в постель. Она стояла у раковины и обрабатывала своё платье прозрачной жидкостью, выдавливая её струёй из мягкой пластиковой бутылочки, которую, судя по всему, достала из стоявшей рядом сумки-тоут.

Она сердито бормотала:

— Бери, бери, бери — быстро и резко. Чёрт возьми, отпусти, чёрт возьми, давай уже, кончай. Хочешь ещё? У меня есть ещё. Бери — и кончай.

Когда Дэвид подошёл к ней вплотную, он увидел, что в мягкой пластиковой бутылочке было средство под названием Perky Spotter. Большие участки бледно-жёлтого платья были им промочены. Разрушающий белок компонент пятновыводителя «переваривал» последнее пятно размером с ладонь, мгновенно смывая окраску, — миг алхимической магии, настолько быстрый и настолько полный по своему эффекту, что он уже не мог быть уверен, что то пятно, которое он видел, было кровью.

Она на него не смотрела. Казалось, она даже не замечает его.

— Так лучше, — сказала она. — Лицо у неё всё ещё было красным, хотя гнев улёгся. — Так и должно быть. — Её резко передёрнуло. — Теперь всё будет куда лучше.

— Мэддисон?

Она уставилась на платье. Отставила пятновыводитель.

— Мэддисон? — повторил он.

Словно возвращаясь из какого-то оцепенения или завораживающего воспоминания, она посмотрела на него и заморгала, заморгала.

— Дэйви. Я… я люблю это платье. Меня просто затошнит, если после высыхания оно окажется не в порядке.

Её потрясало не одно лишь платье. Её раздирали сильные чувства.

Когда румянец гнева поблёк, она повернулась к нему, обняла и крепко прижала к себе, уткнувшись лицом ему в грудь.

Даже при всей этой тревожной странности обнять её было для него так же естественно, как дышать.

— Что это было? Что случилось?

— Всё плохое, что когда-либо случалось, — сказала она, — прошлой ночью с тобой было исправлено.

— Это не просто игра, в которую ты играешь. Я давно знаю, что это не так. Ты в какой-то беде, и мне нужно знать, в какой.

Она посмотрела на него. Взгляд был прямой, глаза — глубокие, как океаны.

— Всё не так плохо, как ты можешь думать. Во всяком случае, я со временем расскажу тебе всё. Обещаю. Клянусь. До последней мелочи.

— Сядь со мной здесь, сейчас. Скажи сейчас.

— Будь терпелив, Дэйви. Дай мне перевести дыхание. Столько всего происходит так быстро. Я захлёбываюсь. Дай мне несколько дней — и я объясню тебе всё.

Она сдёрнула жёлтое платье со столешницы, где оно свисало в раковину.

— Мне нужно повесить его в ванной, пока я принимаю душ, чтобы не помялось, чтобы пятновыводитель испарился. Это всё, что у меня есть надеть.

Она подхватила со столешницы бельё и бросила в сумку-тоут, где уже лежала пара белых туфель с открытой пяткой и ещё какие-то вещи, которых он не смог разобрать.

— Мы должны быть вместе, и мы будем вместе, и между нами не останется никаких тайн.

Она выглядела в точности как Эмили, звучала как Эмили, обладала её ярким характером, той мощной энергией присутствия, которой он не знал ни у кого другого. И пусть в Эмили не было ничего загадочного — она всегда была открытой и прямой, — тайны Мэддисон лишь подтверждали для него: если она и не Эмили сама, то она предлагает ему путь назад к Эмили. Он и сам не понимал, что именно имеет в виду, но ощущал это глубоко, знал интуитивно. А потому спорить с ней было бы всё равно что спорить с Эмили, чего он никогда не делал и не мог сделать — не пока живёт в длинной тени вины, которую заслужил, подвёл её десять лет назад.

— Будь терпелив, — повторила она. — У меня сегодня столько дел, столько нужно закончить. Но впереди у нас прекрасные дни.

Когда она подхватила сумку-тоут и платье и направилась в коридор, Дэвид спросил:

— Это была кровь?

Она остановилась и оглянулась.

— Что — платье?

У неё вырвался лёгкий, на удивление искренний смешок.

— Нет, нет, нет. Вино. Просто вино.

— Ты всегда носишь с собой бутылочку пятновыводителя?

— Часто, да. Я такая неловкая.

Насколько он видел, она была сама грация.

— Теперь мне правда нужно бежать, — сказала она и поспешила в душ.