Даже при слабом свете лампы он думал, что, должно быть, видит сон, но её поцелуи разбудили его — доказали реальность её присутствия. Её поцелуи и её исследующие руки. Очертания её тела были так же знакомы ему, как очертания собственного, но оттого, что он знал их наизусть, они не становились менее волнующими.

Сигнализацию он не включил — дома он делал это редко. Но дверь запер. Он был почти уверен, что запер дверь. Однако мгновение оказалось таким ошеломляющим, исполнение его самой жаркой мечты — таким пьянящим, что он не стал спрашивать себя, как она проникла в дом. Это не имело значения. Значение имело только одно: она была здесь.

— Дэйви, мой милый Дэйви.

Мэддисон прежде не называла его Дэйви, а Эмили называла часто. Как и Эмили, Мэддисон не была робко покорной — она была равной, и, соединяясь, они были не двое, ищущие наслаждения, а одно в восторге. Его захлёстывали не столько физические ощущения их близости, сколько страсть ума и сердца, радость от того, что ей хорошо, чудо её существования, изумление этой встречи. Он называл её Мэддисон, но несколько раз срывался и произносил имя Эмили. Когда он прошептал, что ему жаль, она заставила его умолкнуть и прошептала:

— Всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо. Я — та, кто тебе нужен, Дэйви. Я — я и она — и твоя.

В первый раз это было не быстро, но и не так медленно, как хотелось Дэвиду. Однако в них было столько накопленного, сдержанного желания, что им не понадобилась передышка, чтобы продолжить. Во всём этом не было ни единого мгновения неловкости, ни одного мига животного осознания или уродливой механики; не капитуляция, а разделённость; не взятие, а дар; каждое бездыханное сплетение сменялось долгим, шелковистым расплетением. И всё время он ощущал, как мир, который так долго шатался на своей оси, наконец обретает правильное вращение; как сломанное прошлое чинится миг за мигом, а утраченная когда-то будущность снова проступает перед глазами.

Тихий, едва слышный голос внутри предостерегал: это может быть вовсе не сшивание разорванной судьбы. Не всякая разгадка открывает мир утончённого замысла или благого намерения. Загадки физики, будучи разгаданными, могут дать возвышенный свет, но ответы на загадки человеческого поведения редко оборачиваются славными откровениями.

Он слышал этот внутренний голос, но отмёл его предупреждение. Может, Мэддисон в ловушке угнетающих отношений. Может, кто-то держит её на крючке и заставляет делать то, что ей отвратительно, — и ей кажется, будто она убивает себя тысячью нанесённых себе ран; отсюда и тревожная метафора убийства. Он мог бы перечислить сотню «может быть», и каждое оправдало бы его доверие к ней.

Теперь он отдался ей, потерялся в ней — и уснул, обнимая её.

Позже его разбудил непрерывный ритмичный шёпот. Всё ещё в марле полусна он понял, что в постели один, и поднял голову, пытаясь найти источник голоса.

В мягком свете лампы Мэддисон стояла голая перед зеркалом в полный рост, висевшим рядом с дверью шкафа. Шепча своему отражению, она медленно проводила руками по пышным изгибам тела. При всей чувственности Эмили Карлино скромность была одной из основ её характера. И хотя Мэддисон Саттон могла сойти за Эмили, это удовольствие от собственного отражения, пожалуй, сильнее всего подтверждало: она — другой человек.

Если бы он не был дважды изнурён, Дэвид, возможно, возбудился бы от этого представления, но он устал, и сон перебил либидо. Когда он закрыл глаза, позволяя мыслям раствориться в снах, её шёпот стал настойчивее, и впервые он отчётливо расслышал слова, которые она говорила себе.

«Вот кто ты. Вот кто ты — и кем ты всегда будешь…»