Тихое спокойствие в самом центре разума Дэвида уступило место ледяной тревоге. Способность отрешиться от глубоко личного интереса — размышлений о судьбе Эмили — и исследовать это мерзкое место как сцену из романа начала покидать его.

Когда здесь хозяйничал такой персонаж, как Ронни Ли Джессап, подобная сцена в вымысле не развернулась бы в тишине, а была бы наполнена мучительными звуками. Дэвид, писатель с мощным воображением, теперь слышал крики порабощённых женщин: они сжимались за дверями своих камер и слушали, как Джессап нагоняет одну из них и с яростью насилует или убивает.

Внезапно покрывшись потом, он вышел из зала мумий и двинулся по узкому проходу, торопясь выбраться из этого мира в розовом свете. Ему казалось, что он уже рядом с приёмной у подножия лестницы, но до неё он не дошёл так быстро, как ожидал. Скромная площадка убийцы будто дала метастазы, превращаясь в огромный и сбивающий с толку лабиринт щупальцевидных коридоров — извивающихся, постоянно меняющихся; у его ног порхали разорванные клочки долларовых купюр, слишком ничтожные сокровища, чтобы он мог выкупить свою Гретель из рядов запелёнутых мёртвых. Он бы не удивился, если бы, завернув за угол, столкнулся лицом к лицу с громадной фигурой Ронни Ли Джессапа: прошлое стало настоящим, а воображаемые вопли пронзали бы так, словно были реальными.

Когда он наконец ворвался в приёмную, облегчение было таким, что он и сам вскрикнул. Он распахнул стальную калитку, поднялся по лестнице и протиснулся через верхнюю дверь на кухню.

Он прислонился к шкафчику, стараясь выжать из себя сжимающийся, тревожный страх, который предвкушал неминуемое зло. Ему ничего не грозило. Его захлестнула клаустрофобия подвала и способность сопереживать женщинам, которые мучились в этих глубинах. Он глубоко вдохнул носом, выдохнул ртом и, дыша размеренно, восстановил ощущение, что мир устроен упорядоченно и что хаос можно держать на расстоянии.

По часам на запястье он провёл внизу тридцать пять минут. На кухне он задержался ещё на десять — пока не успокоился настолько, чтобы выйти из дома и поговорить со Стюартом Улриком.

Он спустился по ступеням крыльца и пошёл через двор к подъездной дорожке, но остановился и оглянулся, когда вороны на коньке крыши сменили молчание на хриплый гвалт. Они не взлетели со своего насеста, но заорали на него с ненавистью — в семь раз более издевательской, чем у единственного ворона По; и хотя слова они не сложили, он знал, что их послание то же, что и у ворона: Никогда больше.

Стюарт Улрик увидел, что он идёт, и выбрался из пикапа Ford.

— Я думал, вы пробудете там куда дольше.

— Хватит. Это место — мерзкое, звериное. Вам бы туда бензина налить и всё дотла спалить.

Улрик подвигал своим квадратным фонарным подбородком, словно предложение Дэвида показалось ему настолько возмутительным, что слова не находились. Потом сказал:

— Легко говорить, когда не ты вбухал туда свои сбережения.

— Да вы же получили его за одни долги по налогам.

— Для меня это было не «за одни долги», как, может, было бы для таких, как ты, у которых и так есть всё, что им когда-либо понадобится.

Дэвид не хотел спорить.

— Простите, мистер Улрик. Просто это выбило меня сильнее, чем я ожидал.

Но он не смог удержаться и всё же затронул тему, которая, вероятно, заденет собеседника, хотя спросил он без обвинительного тона.

— Вы говорили, что двери камер продались за хорошие деньги. Если так, почему вы не продали дверь в последнюю комнату — ту, где он держал мумифицированных женщин?

Утреннее солнце выхватило зелёные искорки в серых глазах Улрика, а губы его побелели, когда он обнажил желтеющие зубы. Ядовитая ярость ответа намекала либо на вспыльчивость, либо на то, что ему есть что скрывать.

— Какое тебе дело, продам я чёртову дверь или не продам чёртову дверь?

Вопреки здравому смыслу Дэвид сказал:

— Если вы смогли найти пятерых больных на голову, чтобы купить пять дверей, могли бы найти и шестого.

Жилистое тело Улрика будто стянулось ещё туже — словно жгут из плетёного вяленого мяса.

— Мои причины — мои причины, и я имею на них полное чёртово право. Ты меня не купил и никаких ответов за паршивые две тысячи двести баксов тебе не положено. Лучше бы тебе сейчас уехать и даже не думать возвращаться.

К тому времени, как Дэвид сел в машину и завёл двигатель, Улрик уже шагал вверх по подъездной дорожке к дому, и вороны сорвались с крыши — будто их вспугнуло его приближение.

Дэвид гадал, сколько времени Улрик потратит на осмотр дома — не было ли здесь вандализма. И сколько времени после этого он может провести в подвале — и что он станет делать там, внизу?