У подножия лестницы стояла решётчатая стальная калитка; сейчас она была распахнута. За калиткой начиналось то, что Ронни Ли Джессап называл «приёмной». Стены из бетонных блоков он обшил гипсокартоном, покрасил глянцевой водостойкой белой краской и многократно пропитал бетонный пол герметиком — чтобы его было легче отмывать, когда одна из его игр становилась грязной.

Сначала он полагался на своё физическое превосходство — габариты и огромную силу, — чтобы подчинить женщину, но затем использовал хлороформ, чтобы держать её в отключке во время перевозки. Ацетон он покупал в художественном магазине, отбеливающий порошок — у поставщиков уборочных средств, и сам готовил хлороформ из ацетона реакцией с хлорной известью. Поддерживая пленницу в состоянии медикаментозного сна, Джессап переносил её через дом, спускал по лестнице, вводил в приёмную и усаживал в шезлонг.

Потом он запирал калитку на кодовый замок, и пятизначный код знал только он.

Если нужно было связать пленнице руки и ноги, то, когда она лежала в шезлонге, он перерезал эти путы. Больше хлороформа он не применял. Он снимал с неё куртку или пальто — если они были, — стаскивал обувь, чтобы лишить её шанса нанести по-настоящему действенный удар в пах, и ждал, пока она очнётся.

Когда она приходила в себя окончательно, он объяснял, что её жизнь теперь продлится ровно столько, сколько она будет ему нравиться и приносить пользу, — разве что она окажется достаточно умной и за ближайшие пятнадцать минут найдёт выход из подвального лабиринта через тайный ход.

Джессап говорил Дэвиду, что, произнося то, что он называл «вводной речью», часто плакал вместе с перепуганной пленницей — а иногда плакал даже тогда, когда она не плакала. Это был такой ужасно печальный момент, мистер Торн, чертовски печальный — и в то же время захватывающий, всё сразу. Так оно, несомненно, и было: он был убийцей, психопатическим сентименталистом — с бурной и хаотичной эмоциональной жизнью.

Правдой, однако, было не то, что пленница могла найти тайный выход. Из этой тюрьмы не было никакого тайного хода — только лестница за калиткой.

Вы бы удивились, мистер Торн, насколько почти все они в это верили, бедняжки. Как им хотелось надежды, когда им следовало бы знать, что никакой надежды нет. Каждый раз сердце мне разрывало, честное слово.

В те пятнадцать минут, пока у женщины ещё могла оставаться надежда, он следовал за ней почти вплотную. Время от времени он ловил её и снимал — или срывал, или срезал — очередную часть одежды, пока к концу срока она не оставалась голой.

В какой-то момент, в отчаянных поисках выхода, она начинала дёргать запертые двери и слышала крики женщин, заточённых за ними. Тогда, возможно, её надежда слабела. А если надежда оставалась в полную силу даже после этого, её положение уже нельзя было отрицать целиком, когда она вбегала в комнату, где Джессап держал завёрнутые тела женщин — мумифицированный задел для своего будущего гарема.

Когда дом отапливался и охлаждался, возможно, сюда, вниз, всё же поступал свежий воздух. Но теперь здесь стоял сырой запах и затхлость плесени.

Прежде чем идти дальше, Дэвид вернулся к лестнице и посмотрел на открытую дверь наверху. Его психологическая уязвимость подталкивала и к ощущению физической угрозы.

Но кем бы он ни был, Стюарт Улрик — не тот серийный убийца, который почти двадцать лет властвовал над этим царством.

К тому же Дэвид перевёл ему за эту экскурсию две тысячи двести долларов и не раз разговаривал с ним по телефону. Если бы Дэвид исчез, остался бы след.

Бояться, что Улрик его здесь запрёт, не было никакого смысла. То беспокойство, клаустрофобия, которые он испытывал, были вызваны не риском для него самого, а сочувствием к женщинам, погибшим здесь, — и страхом, что Эмили Карлино могла очнуться в этой приёмной со сладковатым привкусом хлороформа на языке, под жалостливым, голодным, медово-карим взглядом Ронни Ли Джессапа.

Семь комнат, которые Джессап пристроил к исходным четырём, соединялись не одним прямым коридором, а путаницей узких проходов, задуманной так, чтобы погони были азартнее, а охота — напряжённее. Эта хитрая планировка мешала Дэвиду понять, не возвращается ли он в уже осмотренную часть. Он вытащил из бумажника две однодолларовые купюры, разорвал их и бросал на пол маленькие клочки — как Гензель в жутком поиске Гретель.

Розовые лампочки были повсюду. Видимо, по вкусу Джессапа, его голая добыча выглядела наиболее соблазнительно именно в розовом свете.

Лабиринт, как утверждал Джессап, поддерживали в безупречной чистоте, пока он играл здесь в свои игры. Теперь на некоторых листах гипсокартона проступали водяные пятна. Местами плесень разрасталась фрактальными узорами — в этом будуарном свете она казалась угольно-чёрной, — или оплетала стену рисунком, похожим на варикозные вены.

Убрали не только кровати и прочую мебель, но и любые инструменты или чудовищные приспособления, которые усиливали наслаждение Джессапа, когда он распоряжался своими пленницами. За это Дэвид был благодарен.

По словам Джессапа, пять камер, где держали пленниц, и зал мумий были снабжены дверями, а в пять «игровых комнат» вели открытые арки. Даже если двери принесли Улрику хорошие деньги, он продал лишь пять из шести: Дэвид наткнулся на одну, всё ещё висевшую на петлях.

За порогом было пространство примерно семнадцать футов на семнадцать — и оно выглядело более продуманным, чем остальные комнаты. На стенах горели бра с белым светом. Углы были не прямыми, а скруглёнными. В центре куполообразного десятифутового потолка Джессап вмуровал керамическую плитку с нарисованным глазом и ярко-синим зрачком.

Скругления и неглубокий купол создавали акустику, не похожую на ту, что была в других комнатах. Шаги Дэвида звучали гулко и отдавались эхом по изогнутым поверхностям.

Три стены были из окрашенных бетонных блоков, но задняя стена, казалось, была сложена из шпал от пола до потолка. Вдоль всей этой стены тянулись три ряда настилов, по три настила в каждом ряду; нижний ряд начинался в футе от пола. Это были словно девять коек, вделанных в деревянную стену: сделанные из пиломатериала, но облицованные белой «формикой».

Он пару секунд не мог понять, что это такое, а потом догадался: погребальные помосты. Здесь девять мумифицированных женщин должны были храниться в своих обмотках, дожидаясь волшебного египетского оживления — любезно предоставленного доселе неизвестной воскрешающей силой электричества.

На «формике» виднелись пятна и тонкие корочки какого-то немыслимого вещества — правда, лишь тут и там, не так много, как он ожидал. Пол был чистым. В этой комнате не росла плесень — словно глаз под куполом обладал властью запрещать её произрастание.

Годами он избегал этого рукотворного ада. Сегодня он пришёл сюда лишь затем, чтобы разжечь в себе ожидание: вдруг он заметит тонкую зацепку о местонахождении ещё четырнадцати мумифицированных жертв, которых, по словам Джессапа, он спрятал в каком-то втором месте, отдельно от этого участка. Мне нужно, чтобы мои четырнадцать были спрятаны, мистер Торн, — чтобы, когда я выйду на свободу, не пришлось похищать новых девчонок. Если Эмили была среди этих четырнадцати и если её останки удалось бы опознать, её наконец можно было бы предать земле под камнем с её именем. Но зацепки не было. Будь она, её бы нашли целые батальоны правоохранителей, прочёсывавшие эти подземелья в поисках улик. Он загнал себя сюда, пытаясь отогнать отчаяние, — а вместо этого распахнул ему сердце.