Ничто не вопило: дом убийств. Добротные дубовые полы из узких плашек, которым давно требовалась циклёвка и обновление. Пыльные, источенные молью шторы — где-то задёрнутые, где-то раздвинутые. Давно заброшенное, плохо пригнанное окно в гостиной: годами дождь, затекая под нижнюю раму, подгноил подоконник, испачкал стену под ним и испортил настил. Цветочные обои местами пожелтели полосами там, куда падал солнечный свет из окна без занавесей. Кирпичная каминная топка, обрамлённая дубовыми колоннами, поддерживавшими резную каминную полку. Большие потолочные плафоны из стекла были протравлены гирляндами плюща, и тени этих узоров тускло ложились отражением на пол.

Дэвид представил, что когда-то здесь стояли диваны и кресла на деревянных ножках — с вязаными антимаккассарами на обитых подлокотниках и подголовниках. Коллекция фигурок в углублённых нишах по обе стороны камина. Возможно, в коридоре тикали напольные часы.

Мать, завещавшая этот дом Ронни, когда тому было двадцать шесть, скорее всего была столь благовоспитанной, что у неё не хватило бы ни опыта, ни способности даже на миг заподозрить: её добродушный великан-сын может быть чудовищем.

Дэвиду не было нужды подниматься на второй этаж. Он ничем бы не отличался от первого. Там не совершалось никаких зверств. Этот дом был как сам убийца: ужасы таились не в общих комнатах, а были заключены в безоконных пространствах внизу.

В подвал можно было попасть только из кухни. Как и все внутренние двери первого этажа, эта была из цельного дуба, двухдюймовой толщины. Она стояла приоткрытой.

Дверь была навешена со стороны кухни. Он распахнул её шире, потянув на себя, и увидел: два ригельных засова были«глухими — со стороны подвала не было ни накладки, ни замочной скважины, ни ручки. Если бы пленница и выбралась из своей камеры, пройти через эту преграду она смогла бы только с топором.

Дэвид гадал, почему Улрик не продал эту дверь — дверь дверей, — раз уж распродал те, что были у камер внизу. Возможно, даже в этот бессердечный и бесстыдный век не нашлось бы достаточно ценителей жестокости, чтобы пристроить весь имеющийся товар.

Дэвид ступил на площадку и щёлкнул настенным выключателем. Свет распустился на ступенях и внизу. Ронни Джессап вкрутил тонированные лампы, от которых исходило розоватое сияние.

Несколько минут Дэвид стоял наверху лестницы, стараясь думать о месте внизу не как о тяжком отрезке собственной жизни, который нужно вытерпеть, а как о сцене в романе. Когда писал вымысел, он сохранял контроль, окончательно решал, какие события произойдут и что они будут значить, — тогда как в жизни ему почти никогда этого не удавалось.

Когда в самой сердцевине сознания появилась спокойная точка, когда тишина дома стала ещё глубже, он спустился по лестнице.