В коттедже в Корона-дель-Мар Дэвид включил компьютер и обнаружил, что от Айзека Эйзенштейна в Нью-Йорке уже пришёл ответ. Сообщение было простым: «Позвони мне на личный мобильный».

Во вложениях было калифорнийское водительское удостоверение Мэддисон Саттон. Ей было двадцать пять, как она и говорила, — ровно столько, сколько было Эмили в год её исчезновения. Адресом значился абонентский ящик в Голете, в округе Санта-Барбара — неподалёку от того места, где в ту давнюю ночь холодного ливня нашли брошенным сломавшийся Buick Эмили.

Также во вложениях были регистрационные данные дорожного управления на винтажный Mercedes 450 SL цвета слоновой кости: владельцем значился Патрик Майкл Лайнам Корли — тот же абонентский ящик в Голете.

Третьим и последним вложением было свидетельство о смерти того же Патрика Майкла Лайнама Корли: он умер 22 июня семь лет назад, в возрасте пятидесяти девяти лет.

Дэвид позвонил на личный мобильный Айзека, попал на автоответчик и оставил сообщение.

Оба окна кабинета были снабжены внутренними ставнями. Полуприкрытые ламели перемежали тени с полосами солнечного света, которые лестницей поднимались по одной стене.

Когда Айзек перезвонил шесть минут спустя, он сказал:

— Мы с Пазией идём ужинать в Le Coucou. Она ждала этого целый месяц, так что если мы не выйдем из дома через двенадцать минут, мне придётся ужинать с пакетом льда на яйцах.

— Тогда давай к делу. Как машина может быть зарегистрирована на человека, который мёртв уже семь лет?

— Кто-то продлевает регистрацию на его имя каждый раз, когда подходит срок. Кто — пока не знаю, но завтра у меня будет для тебя больше.

— Что ты знаешь об этом Корли?

— Он был подрядчиком и девелопером. Строил дома в Голете и вокруг него. Жена умерла за пять лет до него. Детей нет. Завтра — больше. А теперь про фотографии Мэддисон Саттон, которые ты прислал… Господи, да она красотка. Сногсшибательная. Ты влюбился по уши?

Айзек ничего не знал об Эмили Карлино. В своей нынешней жизни Дэвид не говорил о ней никому. Скорбь, тайна её судьбы и стыд заставляли его молчать.

— Это не про романтику, Айзек. И только на трёх снимках — она. На остальных трёх — другая женщина.

— Так ты сказал, но ты ошибаешься. Сравнение сканов распознавания лиц по сорока четырём признакам показывает: это один и тот же человек — и все фотографии одного периода.

— Нет. Эти снимки сделаны с разницей в десять лет.

— Кто-то водит тебя за нос, дружище. Лица не остаются одинаковыми целое десятилетие. Самые надёжные программы распознавания требуют обновлять базовые изображения людей в базе каждые семь-восемь лет. По водительскому удостоверению ей двадцать пять, и наша функция оценки возраста ставит все эти фотографии на её «двадцать с небольшим».

— Но…

— Мне не удалось найти по Мэддисон Саттон вообще ничего: где работает, семья, образование — хоть что-нибудь. Такая глубокая анонимность не имеет смысла в этом гугломире. Копнём дальше. Завтра будет кое-какая дополнительная информация. И когда у меня будет побольше времени, я хочу понять, что там у тебя происходит. «Это не про романтику», да? Если и правда не про неё — значит, ты либо слепой, либо тупой, а ты ни то ни другое. Всё, я побежал в Le Coucou.

Дэвид повесил трубку. Выключил компьютер.

Тишина в коттедже была такой глубокой, будто дом выпал из времени, сдвинутый каким-то капризом физики. Планета вращалась, и на стене лестница солнца и тени чуть перекосились, а светлые полосы потускнели. Пока свет будто медленно выкипал, пропитывая комнату тайной, Дэвид Торн думал, что ему следует сказать Мэддисон Саттон за ужином, как разговорить её и при этом не выглядеть подозрительным — и что он почувствует умом и сердцем, когда прикоснётся к ней.