В пятницу после полудня Дэвид сидел у окна, летя на юг из Сакраменто под высокими железно-серыми облаками, и самолёт нёсся над долиной Сан-Хоакин, некогда самой плодородной сельскохозяйственной местностью в мире, а теперь местами разорённой из-за неумелого управления водными ресурсами штата: многолетние сады засохли и побурели; обширные поля почернели после недавних лесных пожаров. На западе поднимались горы хребта Диабло — суровые и иссохшие. Дальше тянулись прибрежные равнины, лишённые солнца, и облака отпечатывали на тёмной воде свои мрачные очертания и тени.

Когда Эмили исчезла, мир изменился за одну ночь — не только его жизнь, не только его мир, но и сам мир, словно известная вселенная пересеклась с другой, неизвестной, и в этом тихом столкновении произошли бесконечные, едва уловимые перемены. Он не мог сказать, что именно стало другим, не мог перечислить все эти мелкие сдвиги и перекосы, хотя чувствовал их правду по тому, каким странным нависал над ним мир, по событиям, слишком причудливым для космоса прежнего — и всё же разворачивавшимся в новой реальности так, будто они поражали и тревожили лишь его одного.

Два дня он, пожалуй, жил в отрицании — был уверен, что её найдут или что она сама распахнёт дверь с какой-нибудь сияющей историей комического приключения. На третий день он понял: живой он её больше не увидит. Он не открыл задним числом ни того, что любил её, ни того, что любил её больше, чем самого себя. Но они были так молоды, что он никогда не думал — и даже не воображал — о её утрате. Он был будто выскоблен изнутри, и неделями не мог согреться. Во снах она бродила по полям и лесам; он замечал её на дальних склонах или меж деревьев — и хотя она звала его по имени, она словно не видела его, и всегда уходила всё дальше.

Они были вместе пять лет — с тех пор как ему исполнилось двадцать два, а ей двадцать. Он достиг успеха, когда она была рядом, потому что она была рядом, потому что она возвращала ему равновесие. После её исчезновения он не мог понять, почему они не поженились. Они принадлежали к поколению, которое часто откладывало брак или вовсе считало, что он не обязателен для совместной жизни. Но когда у него не осталось надежды жениться на ней, ему отчаянно захотелось, чтобы она была его женой — чтобы он мог сказать, что, освящённые обетом, они были единым целым. Ему казалось, что, не решившись на это, он подвёл её. Хуже того: он лежал без сна и думал, изменил бы брак их поступки — не была бы она одна той ночью и потому не исчезла бы и, несомненно, не ушла бы к смерти.

Когда через три года арестовали Ронни Ли Джессапа и его отвратительный, лабиринтный подвал заполнил новости, Дэвид в ужасе ждал, что коронер сообщит: один из девяти трупов, которые убийца грубо мумифицировал, — её. Но она так и оставалась пропавшей.

Возможно, ему следовало бы найти надежду в том, что её не оказалось среди живых и мёртвых женщин в тех подземных комнатах, но спустя три года его способность надеяться иссякла. Она не была где-то там, живая, ожидающая, когда её найдут, — не в этом странно изменившемся и всё более темнеющем мире. Подобно уродливому насекомому в человеческой оболочке, Джессап спрятал её бедное тело в какой-нибудь тайной нише, будто это куколка, из которой она со временем выйдет — красота возродится, — чтобы снова покориться его жестокости.

Друзья советовали Дэвиду двигаться дальше, и он пытался, но не мог. Его преследовало то, что было, что могло бы быть и что уже никогда не станет возможным. Когда он писал, особенно после утраты Эмили, он часто впадал в одержимость работой, вытесняя всё остальное, и порой казалось: если бы земная атмосфера вдруг испарилась, его бы поддержал воздух вымышленного мира, который он создаёт. Ещё он стал одержим одной дорогой к покою: узнать правду о её судьбе, найти её останки и похоронить её на кладбище, ближайшем к коттеджу в Корона-дель-Мар, где они были так счастливы, где он всегда мог бы присматривать за ней — как не сумел при жизни. Вот почему уже шесть лет он ездил к Ронни Ли Джессапу в Фолсом.

В 2:10 дня турбовинтовой пригородный рейс начал снижение в округ Ориндж. Северные облака рассеялись к югу от Санта-Барбары. Море было усыпано солнечными блёстками. Машины сверкали, как миниатюрные гонщики, на автострадах, волнистых, словно трассы для электрических машинок, а офисные башни поднимались, отражая друг друга искажёнными двойниками в стенах тёмного стекла. Менее чем через четыре часа Дэвид будет ужинать с невозможной женщиной, которая не могла быть Эмили Карлино — и всё же не могла быть никем другим.