По воде шёл многопалубный прогулочный теплоход — по сути, пустая оболочка пространств, которые можно было приспособить под банкетные залы и линии буфета, под арендные казино и танцполы; он был увешан нитями крошечных белых огоньков, а гости какого-то щедро организованного мероприятия стояли у ограждений или мелькали за огромными окнами в салонах, украшенных кремово-белыми фестонами и громадными цветочными композициями из белых и жёлтых бутонов. Эта массивная сладкая фантазия показной роскоши проплыла мимо окон ресторана, мягко скользя по воде гавани, мерцавшей первым золотом заката. Казалось, она движется не силой двигателей, а несётся на воздушной подушке музыки: большой оркестр играет Гленна Миллера — «In the Mood».

Мэддисон пришла раньше Дэвида. Она уже сидела за столиком у окна — тем самым, где накануне вечером он ужинал один. Мартини ей подали совсем недавно: к бокалу едва притронулись.

Возможно, она увидела его отражение в стекле. Она повернула голову и улыбнулась как раз в ту секунду, когда он подошёл.

По сравнению с этой женщиной проходящее зрелище померкло. Для Дэвида дорогой, лоснящийся декор ресторана стал обычным. Праздничный звон бокалов, лязг приборов, смех одиночек, вышедших на охоту у бара, оживлённые разговоры других посетителей — всё это растворилось, так что, хотя она говорила тихо, её голос звучал ясно и близко, интимно, когда он устроился в кресле напротив.

— Я думала об Эмили, — сказала она.

— О чём?

— О том, что я не она.

— Мы же с этим согласились.

— И всё-таки именно поэтому мы здесь.

— Вообще-то нет.

— Девушке приятно думать, что она уникальна.

— Я подошёл к тебе потому, что ты на неё похожа, но не поэтому я пригласил тебя.

— Почему же?

— Мне понравилось, как ты говоришь.

— Упс. Вчера ты сказал, что я говорю как она.

— Я часто говорю глупости.

— Немногие мужчины в этом признаются.

Подошёл официант принять заказ на напитки.

Когда они снова остались одни, Дэвид сказал:

— Может, мне стоит поехать домой и прислать моего брата.

— Тогда мне пришлось бы ужинать одной. И вообще, даже если бы он существовал, сомневаюсь, что он был бы симпатичнее тебя. Или занимательнее.

Он не знал, что сказать. Ему хотелось, чтобы у него уже был в руке бокал.

Сделав глоток мартини, она спросила:

— Какая из женщин в твоих романах — Эмили?

— Я ни разу её не писал.

Мэддисон приподняла бровь.

— Ты любил её больше жизни — и ни разу о ней не написал?

Хотя он не говорил Мэддисон о своей любви к Эмили, он предполагал, что она могла вывести это из его поступков или прочесть в его сердце — по тому, что выдавали его глаза.

Он сказал:

— Иногда нужно сильно отдалиться, чтобы суметь вложить кусок своей жизни в художественный вымысел.

— Десять лет — немалая дистанция. Ты её бросил?

— С чего бы мне бросать её, если я любил её больше жизни?

— Мы все делаем безрассудные, глупые вещи. Значит, она тебя бросила — просто взяла и ушла?

— Да, — сказал он и на этом остановился.

— Ты боишься писать о ней и ошибиться. Ты всё ещё слишком зол, чтобы быть к ней справедливым?

— Я никогда на неё не злился.

— Тогда это боль.

— Правда?

— Она так сильно ранила тебя своим уходом, что ты не веришь, что сумеешь быть к ней справедливым, — а ты всё ещё любишь её слишком сильно, чтобы писать о ней несправедливо.

— Ты выставляешь меня куда более тонким и внимательным, чем я есть. Мы весь вечер будем говорить об Эмили?

— Не весь вечер. Но раз вчера ты думал, что я — Эмили, и раз ты до сих пор хочешь, чтобы я была ею, у меня есть ещё вопросы. Девушке надо знать свою соперницу, если она хочет иметь шанс.

— Я не хочу, чтобы ты была ею.

— Это уже вторая ложь, которую ты мне сегодня сказал. Ты не из тех парней, кто хорошо врёт, — и это тебе в плюс, даже если ты врёшь.

— Вторая? А какая была первая?

— Когда ты сказал, что она ушла от тебя. Очевидно, всё было сложнее. Она не могла заскучать — не с таким, как ты. И ты не грубиян.

Она казалась такой же открытой и прямой, как любой человек, которого он когда-либо знал. И всё же он чувствовал: свою часть этого разговора она выстраивала куда дольше, чем один день, — и его ответы её не удивляли.

Он сказал:

— Сложнее, чем «просто взяла и ушла»? У тебя есть на уме другой сценарий?

Она встретила его взгляд и будто смотрела не на него, а в него.

— Может быть, настал момент, когда ты был ей отчаянно нужен, а тебя рядом не оказалось. Может быть, это преследует тебя даже спустя столько лет. Может быть, вина за то, что ты её подвёл, до сих пор разъедает тебя кислотой, и написать о ней было бы так же мучительно, как заставить себя протискиваться сквозь милю бритвенной проволоки.

Он онемел от шока. Не мог отвести глаз. Её стальной синий взгляд пригвоздил его, словно бабочку, приколотую к планшету в коллекции.

После обличающей тишины он наконец сказал:

— Очень драматично. Ты мыслишь как романист.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Нет-нет. У меня нет ни желания быть писателем, ни таланта к этому. И вообще — рано или поздно ты расскажешь мне всю историю.

Её взгляд больше не леденил его. Улыбка была тёплой. В её словах не было обвинения — только праздное предположение. Она не могла знать, что задела открытую рану правды.

И всё же Дэвид с облегчением встретил появление официанта, который как раз в этот момент принёс ему скотч Macallan со льдом.