Рокот мотоцикла затих вдалеке. Восточный ветер донес слабый запах горелого мяса и жженой резины. Тем временем другой, резкий, бьющий в самые ноздри аромат свежей человеческой плоти наполнял воздух под густой разросшейся лещиной.

Тело молодой женщины с разорванным горлом валялось в траве, а вокруг с возбужденным поскуливанием метались три мелкие собаки. Они не решались притронуться, пока ел вожак. Старый могучий ротвейлер не спеша обгладывал руку.

Стая напала на след перед закатом, догнала, окружила и разделалась с беглянкой за считанные минуты. Люди перестали считаться хозяевами. Теперь это еда. А еще враги. Самые беспощадные и опасные в природе. Ротвейлер убедился в этом на своей шкуре, чудом уцелел и хорошо запомнил урок. Когда-то он носил кличку Цезарь. Но теперь забыл её, как и старых хозяев. Пёс одичал, озлобился. Ему помогли выжить два правила. Первое – если рядом много людей, надо сваливать подальше. Второе – если человек один, слаб или ранен – загрызи его.

Вокруг сильного вожака образовалась стая. Они охотились вместе, спали бок о бок, но каждый знал свою ступеньку в иерархии. Молодая сука, отдаленно напоминающая лайку, первой решилась присоединиться к трапезе. Её клыки вонзились в бедро, Цезарь глухо заворчал, но не оскалился. Остальные, почтительно поджав уши, облизывались в метре от трупа. Сегодня мяса хватит на всех, можно не торопиться.

Вдруг одна из собачонок тревожно тявкнула. У неё был самый острый нюх в стае, она раньше всех чуяла опасность или добычу. Мгновение спустя вожак тоже уловил подозрительный запах. Он свирепо фыркнул и оторвался от плоти. Рядом заскулила сука с мордой, перепачканной еще теплой кровью.

Рядом чужак. Он прятался в траве, но не убегал. Наглец посмел нарушить их трапезу. За это его шкуру растащат по кускам вороны. Цезарь ждал, невозмутимо уставившись в гущу крапивы и амброзии. Послышался шорох, а мгновение спустя на поляну вышел черный как пантера питбуль.

Стая встретила его предостерегающим лаем. Но в голосах звучали трусливые нотки. Коренастый кобель с мощной грудью, могучими мышцами и страшными челюстями мог легко передушить этих дворняжек. Всех, кроме вожака.

Цезарь невозмутимо молчал. Он затаил дыхание, предоставляя незваному гостю последнюю возможность убраться подобру-поздорову. Тягучие капли падали на землю с огромных желтых клыков вожака.

Множество шрамов покрывали шкуру и морду ротвейлера. От драки он никогда не бегал. Но опыт подсказывал не спешить. Цезарь внимательно оценивал силу противника, драка предстояла свирепая.

Питбуль тоже не торопил события. Хотя его терзал голод, а запах свежего мяса жутко дразнил нос. В нем текла кровь бойца и убийцы. Чужак облизнулся и сделал шаг вперед, вожак загородил собой тело человека.

Они зарычали одновременно.

Убей или умри.

Теперь только смерть могла расцепить их.

Громадный ротвейлер ринулся в атаку, попытался одним ударом сбить и подмять под себя противника, но питбуль был моложе и быстрее. Он увернулся, их челюсти встретились с чудовищным лязганьем, и дикий рёв огласил округу.

Стая с азартом кружила вокруг бойцов. Преданная сука подбадривала лаем своего самца. Клыки питбуля щелкнули в сантиметре от глаза Цезаря, но вожак тут же вцепился в черный загривок и придавил чужака к земле.

Остальные собаки сжимали круг, предчувствуя скорую расправу. Длинные клыки Цезаря разорвали шкуру питбуля, но тот перевернулся через голову и вырвался.

Кровь стекала по черной шерсти, но боли чужак не чувствовал. Его порода дралась до конца.

Вожак тяжело дышал, его брюхо раздувалось как бочонок. Предстоял второй раунд.

Кобели снова сшиблись и покатились по траве. Цезарь оторвал противнику кончик уха, но и сам захромал на переднюю лапу. Он устал. Движения замедлились. Реакция стала не такой острой. Нужна была передышка.

Питбуль почуял это и атаковал с удвоенной яростью. Крепкие мышцы пылали молодостью и здоровьем, в то время как ротвейлер грузно хрипел.

Цезарь попятился, оступился и прозевал разящий выпад. Клыки черного монстра впились в горло и разжались только когда сердце старого вожака сделало последний удар.

Смерть зловещим карканьем ворон приветствовала победителя. Пернатые падальщики облепили ветки орешника, терпеливо дожидаясь, когда собаки набьют свои утробы и бросят мертвечину без присмотра. Теперь к останкам человека добавилась и туша ротвейлера.

Безжалостные, холодные и синие, как байкальский лёд, глаза уставились на обезглавленную стаю. Верхняя губа питбуля поднялась и задрожала, из глотки вырвалось повелительное рычание. Новый вожак призывал к покорности.

Дворняги повиновались. Двое тут же распластались на спине, выставили животы и трусливо забили хвостами, демонстрируя полное послушание. И только сука с чертами лайки оскалилась с вызовом. Она не желала принимать убийцу Цезаря.

Питбуль приготовился к прыжку, чтобы разорвать непокорную, но выстрел опередил его. Грязное месиво из крови и мозгов окропило землю, черный пёс лишился половины черепа и рухнул рядом с поверженным ротвейлером. Следом взвизгнула простреленная навылет собачонка с острым нюхом. Заряд дроби разрешетил вторую дворнягу. Над ухом суки просвистели две пули и рассекли кору на стволе лещины. В последний раз она бросила тоскливый взгляд на бездыханное тело Цезаря и молнией скрылась в высокой траве.

– Ушла одна шавка! Как я мог промахнуться?! – рассердился на себя Витька, шагая к месту бойни.

Таран зажал нос рукавом:

– Фууу, ну и вонища. Писец. Загрызли девку как зайца.

– А нечего одной шастать. Легкая добыча.

– Третья стая за два дня. Я ночью все время очкую, что они внезапно нападут, палатку разорвут, а я карабин схватить не успею. Хотя сплю с ним почти в обнимку.

– Хрен им. Теперь бояться будут. И на километр не приблизятся.

По дороге к Горячему Ключу они убивали каждую встреченную собаку. Спали под открытым небом, и даже отдаленное соседство с одичавшими четвероногими сулило большие неприятности.

– Такими темпами мы до Ключа за неделю не доберемся. Девки через каждые полчаса ноют что устали, – Бобров перезарядил «Сайгу», вытер рукавом вспотевший лоб и присел затянуть шнурки на ботинке.

– Куница не ноет, – заметил Швец.

– Да, она молодец. Свой «пацан». Не ожидал от неё, если честно.

– Ты на сестер не напрягайся. Им и так тяжело без матери.

– Я не напрягаюсь, я стимулирую к преодолению усталости методом «через не могу».

– Что с этой делать? – Сашка кивнул на обезображенный труп.

– Мы не похоронная служба, чтобы каждого мертвяка закапывать или сжигать. Предоставим природе.

– Согласен. Пошли к нашим.

Как только парни удалились на сотню шагов, вороны с жадным карканьем слетелись на трупы. Предстоял шикарный пир – нежная человечина и ароматная собачатина, мясо на любой вкус. Ротвейлер и питбуль валялись рядом, соприкасаясь лапами. Их застывшие тела быстро покрылись ковром из шелестящих перьев. Поединок закончился в пользу падальщиков.

– Получилось? – спросил Историк.

– Да, подкрались поближе, но всё равно одну упустили, – доложил Сашка.

– Надо костер жечь побольше. Огонь медведя отпугнет, не то что собаку.

– Какие, блин, медведи? Они в наших краях давно перевелись.

– Это я так, в целом. А вот енот подойти может, он зверь наглый и хитрый.

– Не в мою смену. Завалю всё что движется, – пообещал Витька.

Ночь прошла спокойно. За следующий день удалось хорошо продвинуться, Ульяна и Лиза постепенно привыкли и почти не жаловались на усталость.

– Завтра будем в Ключе, если ничего не задержит. Саратовскую пройдем, а там уже рукой подать. Закатывается солнышко. Мы сегодня молодцы. Давайте к речке свернем, пора лагерь ставить, – предложил Михаил Ильич.

Никто не спорил. Даже у Бобра-младшего так ныла спина, что хотелось просто рухнуть пластом и забыться, к тому же он натер мозоль, но терпел, скрипя зубами.

Бродяги отдалились от шоссе, углубились в смешанный лес и вскоре добрались до речки Псекупс. Местами её русло пересыхало настолько, что обнажалось дно, поэтому перебраться на противоположный берег труда не составило. Тут люди почувствовали себя спокойней. Цивилизация с её проблемами осталась на другой стороне.

– Я – за дровами, – Историк сбросил опостылевший рюкзак и сразу почувствовал себя лет на десять моложе.

– А можно искупаться? От меня воняет как от коровы, – захныкала Лизка.

– И одежду постирать хочется, – присоединилась сестра.

Михаил Ильич почесал взлохмаченную голову, воробьи могли принять его копну за вполне сносное гнездо.

– Поддерживаю инициативу заняться гигиеной. В общину лучше проситься в приличном виде, а не когда за тобой рой мух увивается. Мы, как джентльмены, уступаем дамам право первыми приступить к водным процедурам.

Юля устало улыбнулась и посмотрела на отца с легкой жалостью. Он пытался шутить, поддерживать всех, приободрять, но Куница видела, как тяжело ему это даётся. Даже в самые поганые времена Историк умудрялся выковыривать крупицы оптимизма из шлака депрессии. Он нес за всех ответственность, но сам едва держался.

Парни отошли к реке. Запах сырой травы и мерное журчание расслабляли.

– Дождей нет, жара стоит, обмелела. Где тут купаться? – Витька швырнул ветку, и та медленно поплыла в зеленоватом потоке.

Сашка поднялся вверх по руслу и нашел место поглубже:

– Здесь выше пояса, хоть что-то. Зови их, пусть плескаются, я пока валежник соберу.

– Чур, девчонок я охраняю.

– Смотри не окосей.

– Разберусь, не завидуй, – ухмыльнулся Бобёр.

Пока Сашка с Историком разбивали лагерь и делали запасы для костра, Витька чуть отошел от берега и расположился за деревом. Девчонки быстро разделись и с визгом забежали в реку.

– Не горланьте там, всех собак приманите, – предостерегающе крикнул Бобров. Он не смог отказать себе в удовольствии взглянуть сквозь листву на голых подружек.

– Ой, Вить! Вода холодная! Чего сидишь, давай к нам, спинку потрешь, – хихикнула Улька.

– Не издевайся над ним, а то и вправду придет. Что тогда делать будешь? – фыркнула Елизавета.

– Чего делать, чего делать? Найдем чего…, – съязвила Улька, показав язык.

– Не при всех же. Вот идите ночью и купайтесь.

– А может и пойдем? Давай по очереди: сначала я с Витькой, а потом ты с Саньком. Ой, или с Сашей у нас Юля? Я что-то запуталась…

Куница молчала, старательно намыливая голову. Но Улька не унималась:

– Юль, ну чего? Ты либо занимай Санька, либо отдавай. Определяться надо.

– Мы друзья с ним.

Лиза плеснула водой в сестру:

– Отстань от неё. Видишь, стесняется. Она, может, и не целовалась ни разу…

Куницына погрузилась с головой и вцепилась пальцами в каменистое дно. Стало жутко холодно, но она терпела, лишь бы на мгновение спрятаться от сестер. Эти шуточки, ужимки, взгляды. И вроде не было злобы в их словах, но Юлька едва не расплакалась. Она представила, как Сашка целуется с Лизой, и ревность сдавила её горло. Но через секунду Куница поняла, что это не ревность, просто в легких закончился кислород. Пришлось вынырнуть обратно к Ложкиным.

– Во даешь, я уж решила, ты собралась топиться, – цокнула языком Лиза.

Юля хотела ответить, но тут увидела за ветками любопытную Витькину морду, прикрыла ладошками маленькие груди и снова плюхнулась в воду. Сестры взвизгнули.

– Нахал, – звонко, но в то же время кокетливо крикнула Уля.

– А ну катись отсюда, вуайерист! – добавила Лизавета.

Бобров с досадой отступил, проклиная глазастость Юльки. Сама Куница густо покраснела. Она комплексовала из-за своей фигуры, особенно рядом с такими кралями. Улька с Лизой даже не попытались прикрыть свой третий размер, когда заметили Витьку.

«Ну и пусть. Всё равно я замуж не хочу. И детей не хочу. Ничего не хочу. Пусть они хоть Сашку забирают, хоть кого. Я же его не люблю…», – Куница осеклась. Врать самой себе не хотелось, надо сначала разобраться в чувствах. Хотя как тут разберешься, когда каждый день пожары, стрельба и выживание? Не до любви.

Юлька быстро ополоснулась, надела черные шортики с топиком и взялась стирать поношенные вещи. Она закончила раньше болтливых Ложкиных, и, не дожидаясь сестёр, направилась к лагерю.

– Юль? – окликнул из кустов Витька.

– Чего?

– Ты где так дыхание научилась задерживать?

– В ванне, когда утопиться хотела.

– Понял, отстал.

Палатки стояли полукругом, костер уютно потрескивал, приглашая погреться. Михаил Ильич предусмотрительно растянул несколько веревок для мокрого белья, а Сашка занимался похлебкой.

– Обмылась? Полегче? Иди к теплу, губы вон лиловые, речка-то горная, не прогрелась ещё.

– Да, в такую водичку хорошо после бани нырять, – улыбнулся Швец, добавляя в котелок россыпь черного чая.

– Бааааня, – мечтательно протянула Юлька.

– Всё будет. И дом, и баня, и картошка с капустой, – пообещал Историк.

– А если нас в Ключе пошлют?

– Тогда лапки сложим и сдадимся. Ну, пошлют, значит пойдем. Что нам остается? Будем ходить, пока не найдем своё место.

После всех неудачных попыток прибиться к краснодарским общинам они встретили одинокого мужика на окраине города. Тот посоветовал добраться до Горячего Ключа, там, по его словам, принимали всех чистых. Впрочем Историк и остальные, наученные горьким опытом, не питали особых иллюзий насчет гостеприимства горячеключевских.

Юлька вспомнила случайно подслушанную фразу на рынке у стадиона:

«Все путёвые уже прибились. Теперь одна шантрапа болтается. Шушара бесполезная».

Вот как к ним относились. Бродяги, шантрапа, отбросы общества. Тем, кому нет места даже под щедрым краснодарским солнцем. Это ранило, но не убивало. А значит, делало сильнее.

– Может, сразу к морю? – без особой надежды предложил Сашка.

– Посмотрим, как в Ключе получится. До моря добраться – тоже задачка, мало ли кто встретится на дороге. Беспредел кругом, – вздохнул Михаил Ильич.

Вскоре вернулись Ложкины с Витькой. Теперь парни отправились на реку, а Историк остался охранять девчонок. После купания все собрались вокруг костра на ужин.

– Давай как вчера? Я первым дежурю, ты меня в три часа сменишь, – предложил Бобров.

– Норм – откликнулся Таран, перемешивая тушенку в макаронах.

Михаил Ильич, скрестив ноги под собой, посмотрел на молодежь:

– Вить, отдохни. Чего ты каждый день первым? Сегодня я.

– Дядь Миш, всё окей. Меня батя всегда первым дежурить оставлял, я привык.

Историк вздохнул, вспомнив о старом приятеле. Сам он старался лишний раз не поднимать эту тему, чтобы не тревожить мальчишку.

– Ладно, Витёк. Отец бы тобой гордился, он не зря свою жизнь прожил.

Котелок опустел. Все так устали, что сразу отправились отсыпаться.

Стемнело. Витька замер, вслушиваясь в звуки ночи. Жалобно, в последний раз пискнула полевка, угодив в когти совы. Затем плеснулась рыба. В траве монотонно стрекотали кузнечики, но вдруг их песня смешалась с рокотом мотоцикла.

Бобров насторожился. Их лагерь стоял далеко от трассы, а костер надежно укрывала стена деревьев. Обнаружить их могли только со стороны поля. Туда всё время и смотрел Витька, больше рассчитывая на слух, чем на зрение.

Вдруг у палатки Ложкиных расстегнулась молния. Ульяна осторожно выбралась, чтобы не разбудить сестру.

– Привет.

– Да виделись уже. Чего не спишь?

– Не получается, сначала хотела, а теперь как рукой сняло. Можно я с тобой посижу?

– Ну не прогонять же тебя, – Бобров поворошил костер.

Щелкнул сучок и вверх взметнулся фонтанчик искр. Витька с Улей отсели чуть дальше.

– Мне мама вчера приснилась. Я даже Лизавете пока не рассказывала. Видела её четко-четко. Она такая в белом халате, как медсестра, только грустная очень. Шла по коридору, открывала двери и в комнаты заглядывала. Это она нас искала. Кого же еще? Мама жива, я прям чувствую, зря мы из города ушли.

– Всегда вернуться можем.

– Из-за моего сна? Да брось ты. Историк не согласится.

Бобёр почесал кривой поломанный нос. Они с Улькой как никто сейчас понимали друг друга, оба в один день потеряли самого близкого человека. Витька считал, что ему даже проще. Он сам сжег тело отца, смирился, что все кончено и ждал, когда боль утихнет.

А у сестёр оставалась надежда. Только она скорее мучила и терзала, чем успокаивала. Сколько версий они передумали, пока ждали Елену в условленном месте. Облазили с Тараном все окрестности, но не нашли ни одной зацепки.

– Ой, Вить, красиво-то как, – Уля прильнула к сильному плечу, зачарованная россыпью звезд.

Парень провел рукой по её волосам, нежно коснулся уха, шеи, талии. Уля задышала глубже. Сейчас она совсем не походила на ту веселую болтушку, которая голышом плескалась в реке.

Витька понимал, что все эти шалости, разговорчики, забавы только для того, чтобы отвлечься и не сойти с ума от черных, ядовитых, разъедающих голову мыслей. Они могли свести в могилу быстрее любых болезней. Случилась трагедия, но жизнь продолжалась. Какая-никакая, а жизнь. Раны в их душах постепенно затягивались, а молодые здоровые тела хотели дышать и любить.

Никто не сказал ни слова. Просто губы слились и не разъединялись целую минуту. Витька сжимал ладонью упругую грудь, Уля стонала, полностью отдаваясь его неумелым ласкам. Он начал стягивать с неё майку, но девушка отстранилась:

– Не здесь. Всё слышно. Пошли к реке?

– Пошли.

Но стоило им пройти тридцать шагов, как Витька остановился:

– Подожди, я так не смогу. Нельзя их оставлять.

– Тут никого нет.

Бобров бросил виноватый взгляд на палатки. Его переполняло желание, но вместе с тем нарастало и другое чувство. Чаши весов колебались и, в конце концов, перевесили на сторону долга.

– Знаешь, тогда на озере тоже никого не было. Ни души. Я отошел, а на батю напали.

Улька обвила его шею руками и нежно поцеловала:

– Хватит. Нельзя так. Ты ни в чем не виноват. Твой папа… я не знаю, как сказать, ну есть же судьба. Значит, так написано на роду.

– Не факт. Меня в тот момент прям накрыло… понимаешь? Чуйка проснулась. Нехорошее такое ощущение. Знаешь, как в фильмах ужасов, когда музыка играет жуткая и ты понимаешь, что сейчас должно что-то случиться. Тварь страшная резко выпрыгнет или погибнет кто-то. Так и у меня, внутри что-то сжалось, аж испарина выступила. Секунд десять длилось, а потом раз – и всё. Отпустило. Я решил, просто нервы шалят. Или из-за живота поплохело. Ну и потопал в кусты, а дальше сама знаешь что…

– Сейчас тоже чуйка? – встревожилась подружка.

– Угу. Не так явно, но есть маленько. Пошли назад.

Они вернулись к костру и целый час просидели в обнимку. Шептались, целовались, признавались в любви и клялись всегда быть вместе. Но сон постепенно сморил Ульяну:

– Я пойду. Завтра еще целый день топать.

– Отдыхай, – Бобров проводил её поцелуем.

Вдалеке раздался протяжный вой. В нём слышалось что-то жалобное, почти плаксивое.

«Хм… а вдруг это псина, которую мы сегодня упустили? Что, если она опять стаю собирает? Новую. Еще больше. Мстить они умеют…»

Рука сама потянулась к хворосту и бросила ветку в костер. Витька решил не экономить дрова. Собаки так и так учуют дым, а маленький огонек их не остановит. Пусть уж пламя трещит и воет на всю округу, отпугивая своей мощью голодные пасти.

Бобёр прикинул, что валежника хватит до утра и обошел палатки. Трава при свете месяца серебрилась у его ног, а дальше поле превращалось в сплошное черное полотно, сливаясь с небом. Тишину нарушали лишь редкие крики ночных птиц да храп Историка.

«Юлька там спит вообще? С таким трактором по соседству. Надо было ей свою палатку уступить. Сколько там? Фух…, еще рано Саню будить. Ладно, разомнусь».

Бобёр посмотрел на циферблат, принял упор лёжа и отжался двадцать раз. Время ползло со скоростью сонной улитки. Когда стрелки почти добрались до трёх часов, палатка Ложкиных вновь расстегнулась. На этот раз выбрались обе сестры.

– Мы в туалет, – заспанным голосом уведомила Лиза, – дай фонарик.

– Покараулить? – в шутку предложил Витька.

– Знаю я твоё карауливание.

Чувство юмора Лизаветы еще не проснулось. Бобёр взглянул на Ульку, но та, не разлепляя глаз, молча последовала за сестрой. Прошло две минуты, затем пять. Витька занервничал.

«Они что, на тот берег перебрались? Пойти проверить? Черт, еще заявлюсь в самый неподходящий момент. Видать, живот прихватило. Ладно, еще минуту…»

Но прошло три, а девчонки не вернулись. Витька оглянулся, снял карабин с предохранителя и направился за сёстрами. Бобров спустился к реке, где черные кривые деревья угрожающе покачивались точно мифические чудища.

– Уль? Лиза? Вы тут?

Тишина. Зловещая, густая, почти ощутимая кожей, тишина. Даже неясыть заткнулась. И кузнечики. А затем стих и ветер. Витька вздрогнул, ему почудилась та самая музыка из фильмов ужасов. Каждая нотка заставляла леденеть в венах кровь.

– Девки, хватит шутить! – разозлился Бобров, – получите сейчас по жопе. Сами виноваты!

Музыка нарастала, но никто её не слышал, кроме Витьки.