— Охренеть, — выдал на одном дыхании Женя.

Машина стояла на светофоре, двигатель урчал на холостых, и красный свет отражался в лобовом стекле двумя расплывчатыми точками, похожими на глаза.

— Подожди, — он поднял ладонь. — Подожди. Теперь я понимаю почему ты так долго собирался с мыслями. Дай я это всё соберу, потому что у меня в голове каша. Значит так. Я уехал утром. Ты остался в особняке, всё было нормально.

— Нормально, — подтвердил я.

— Не перебивай. Мне нужно это разложить. После моего отъезда ты активировал кристалл и стал главой рода.

— Да.

— Потом поехал к Карловым.

— Да.

— Там ты взял новое дело, потом тебя похитили вместе с водителем и машиной Карловых, Чеширу — мешок, а водителю… Как ты сказал? Бочка с кислотой?

Я кивнул. Женя качнул головой.

— После этого тебе предложили четыре миллиона за то, чтобы ты, если найдёшь организаторов, сначала сообщил кому-то, и только потом Карловым.

— Да.

— То есть дело, которое стоило полтора, теперь стоит пять с половиной.

— Если считать обе стороны.

— Потом ты приехал в офис, Ксюша сказала, что увольняется и уходит к Демиду.

— Да.

— И после этого к нам в офис ворвалась Канцелярия с автоматами и вопросами про твоё похищение и бои.

— Пять человек. С подавителем.

Светофор мигнул зелёным. Женя тронулся, и машина вошла в поток медленно, аккуратно — так ведут, когда голова занята чем-то другим.

— Ром, — сказал он. — Это всё за один день. Я утром тебя оставил, всё было хорошо. Как тебя одного могут столько раз попинать за двенадцать часов?

Я отхлебнул кофе. Стаканчик уже остывал, маслянистая плотность ушла, вкус стал водянистее, тоньше, с кислинкой на языке.

— Талант, — ухмыльнулся я.

— Я серьёзно. Может тебе к гадалке сходить?

Я повернул голову и поднял брови, вопросительно посмотрев на него. Женя смотрел на дорогу, и по профилю было видно: наполовину шутит, наполовину всерьёз. Рациональная часть говорит «глупость», интуиция — «ну мало ли».

— К гадалке.

— Ну смотри, мы живём в мире, где магия существует. Гадалки — шарлатанки, я знаю, знаю. Но я б на твоём месте попробовал. Потому что по-другому я это назвать не могу. Слишком много на одну твою задницу за слишком короткое время.

Чешир на моей шее шевельнул ухом и передал короткую мысль: «Гадалка. Паштет предсказывает лучше. Бесплатно. Почти бесплатно.»

Я усмехнулся и посмотрел в окно. Серпухов проплывал за стеклом, вечерний, тёплый, с длинными тенями от домов и рыжим солнцем на фасадах. Женщина с коляской перешла дорогу перед нами, мужик у киоска считал мелочь, два подростка на скамейке уткнулись в телефоны. Обычный вечер обычного города, в котором мне сегодня проломили голову подавителем, предложили четыре миллиона и забрали помощницу.

— Ладно, — сказал я. — Давай по порядку. Что я собираюсь делать.

Женя чуть повернул голову, коротко, не отрывая глаз от дороги.

— После того как ты купишь машину, я поеду в поместье. К Якову. Нужно разбираться с камерами, с охраной, с закупками, с тем, как вообще устроен быт в этом доме. И нужно нанимать людей.

— Нанимать?

— Да. Поместье пустое. Яков там один. Нужна охрана, нужен кто-то по хозяйству, нужно привести всё в порядок. Я выделю ему миллион на запуск.

Женя присвистнул, тихо, через зубы.

— Миллион на запуск, — присвистнул он. — Ром, ты раньше за три тысячи в день работал.

— Раньше у меня и поместья не было.

— Справедливо. А офис?

Я допил кофе. Стаканчик был пустым, лёгким, и я повертел его в пальцах, гладкий картон, ни следа тепла, ни тени чужих эмоций. Обычный стаканчик. Странно, как быстро привыкаешь к тому, что каждый предмет может рассказать историю, и как пусто становится, когда предмет молчит.

— Офис, может быть, перенесу в поместье.

— В поместье? — Женя повернулся ко мне, и машина чуть вильнула, он вернул руль и выпрямил курс. — Ты серьёзно?

— А куда мне его переносить? Ко мне так и не пришла бабушка с потерявшимся котёнком.

— Котёнок был. У Карловых.

— И невеста, которая бегала изменять жениху. У Драгомировых. А потом у нее нашлась сестренка и мать, которая умела крутить дочками. Я знаю. Но я-то надеялся, что ко мне будут приходить обычные люди, без гербов и кольца на среднем пальце. Пять-десять тысяч за дело, нормальная работа. А ко мне прутся одни аристократы. Так что логичнее будет сделать офис при поместье, а на часть денег — хотя бы дорогу нормальную к нему проложить.

— Дорогу, — повторил Женя. — Ром, раньше ты дешевый кофе пил, а сейчас дороги прокладываешь.

— Масштабирование бизнеса, — я пожал плечами.

Женя помолчал, и я видел, как он обрабатывает информацию, медленно, послойно, укладывая каждый факт на место. Потом его губы дёрнулись в усмешке.

— Знаешь, а я тоже про Подольск думал, — сказал Женя.

— Подольск?

— Мне там предложили гараж с квартирой наверху. В аренду. Нормальная цена, хорошее место. Думал, может, перееду. Мастерскую открою.

— Смотри как совпадает. А если не ошибаюсь, — я глянул на него, — твой отец тоже к Подольску поближе?

Женя чуть дёрнул плечом, и я понял, что попал в точку.

— Москва-Подольск, ему ближе, — сказал он, чуть тише. — Ну и в Серпухове он сейчас ресторан выкупил. «Людо».

— «Людо»? — я поднял бровь. — Это который на набережной?

— Он самый. Хочет перепрофилировать. Подробностей не знаю, он мне не отчитывается.

Последнюю фразу он произнёс без нажима, но я уловил под этим тоном ту привычную натянутость, которая появлялась каждый раз, когда разговор касался его отца. Александр Фёдорович Решетников, князь, человек, который помогал сыну так, чтобы сын об этом не знал, и при этом оба знали, что оба знают, и эта конструкция из молчаливых знаний и ненастоящего неведения стояла между ними, как стеклянная стена, прозрачная и непроходимая одновременно.

— Кстати, — сказал я. — Ты же сейчас на съеме да? Квартиру мою в Серпухове забирай себе.

— Что?

— Однушку. Я переезжаю в поместье. Квартира мне больше не нужна. А тебе как раз пожить будет где, пока не переберешься в новое место, которое тебе предложили.

— Ром, я не могу…

— Можешь. В этом нет ничего такого, ты платишь за аренду, а у меня есть свободная квартира. Тебе лучше пожить у меня.

— Логично, — повторил Женя, и в его голосе мелькнуло что-то, похожее на благодарность, быстрое, упакованное в интонацию так, чтобы не выглядело сентиментально. — Но если переедешь в поместье, как будешь до Серпухова в офис добираться? Это долго по времени.

— Вот поэтому и хочу перевести офис в поместье, чтоб было удобно. Несколько шагов и я на работе. А когда на дела будем ездить то будешь заезжать за мной на Мазде. Кроссовер как раз для этого. Если ты её сегодня возьмешь.

— Ха, — Женя хмыкнул. — Будешь тогда поднимать мне зарплату. На бензин. Больше давать.

— Без проблем.

Женя посмотрел на меня, коротко, с прищуром, пытаясь определить, шучу я или говорю серьёзно. Я говорил серьёзно.

Пушкинская встретила нас длинным рядом припаркованных машин и тополями, на которых уже начала проступать та ранняя осенняя желтизна, когда листья ещё держатся, но цвет уже выдаёт, что им осталось недолго. Женя свернул к обочине, и я увидел её.

Чёрная Мазда CX-5, полноприводная, с тем глянцем на кузове, который бывает у машин после профессиональной полировки, когда лак блестит ровно, без завитков, без микроцарапин, и вечернее солнце ложится на боковину длинным оранжевым мазком. Красивая машина. Слишком красивая для своей цены.

Рядом с маздой стоял мужчина лет пятидесяти, невысокий, в синей куртке поверх рубашки, и первое, что я отметил, было то, что у людей называлось «причёска-кабриолет»: гладкая лысина на макушке, обрамлённая полукругом коротко стриженных волос по бокам и на затылке. Каждый раз, когда я видел эту конфигурацию, я задавал себе один и тот же вопрос: почему бы уже не сбрить всё? Машинкой на ноль, пять минут, и голова выглядит аккуратно, цельно, по-мужски. Или парик, в конце концов, хороший парик сейчас стоит копейки. Я никогда не осуждал, это было их решение, их голова, их зеркало, но понять не мог.

Мужик смотрел на нас мирно. Руки в карманах куртки, плечи расслаблены, и на лице — безразличие людей, кому действительно всё равно, купят у них или нет. Так стоят продавцы без мотивации продать. Или продавцы, нанятые стоять.

Я вышел из машины. Чешир на шее чуть прижал уши от вечернего ветра, но остался, и его присутствие на загривке было привычным весом, тёплым, живым, почти незаметным.

— Здравствуйте, — Женя пожал мужику руку. — Я звонил, Евгений.

— Валерий, — мужик кивнул, и голос у него шёл ровной линией, без интонационных горок: ни подъёма в начале, ни суетливых уточнений, ни фразы «берите, не пожалеете».

Я обошёл машину. Кузов был чистым, без сколов, без ржавчины по аркам. Лак ровный, ни одного подтёка, ни одной зашкуренной точки. Пороги чистые, днище, насколько можно было увидеть, без коррозии. Я провёл пальцем по уплотнителю задней двери — мягкий, без трещин, без пересыхания, и кожа ладони ощутила ту упругость, с которой резина возвращается в форму, когда она ещё свежая, ещё помнит завод. Резинки так не выглядят через десять лет. Резинки так выглядят через год.

Мои познания в машинах заканчивались на уровне «завелась — хорошо, не завелась — плохо». В людях — другое дело, и сейчас глаза работали в два потока: один смотрел на машину и видел то, что увидел бы любой покупатель, а второй смотрел на Валерия и видел продавца. Ему не звонят. Он не нервничает. Не торопит. Не продаёт.

— Пробег пятнадцать тысяч? — спросил Женя, заглянув в салон. — За десять лет?

— За семь, — поправил Валерий. — Я купил её в восемнадцатом. У меня знакомый работал в салоне, говорит, у них на складе забытая машина, три года простояла. Я и взял. А сам почти не езжу, работаю из дома, на дачу раз в месяц, в магазин по выходным. Вот и набежало.

Я смотрел на его лицо, пока он говорил. Ровный ритм, ни одного сбоя, ни одной микропаузы перед деталью. Легенда была отработана, гладкая, как лак на этой мазде. Реальные воспоминания — рваные: человек спотыкается, путает порядок, возвращается, уточняет. «Нет, подожди, это было не в восемнадцатом, а в девятнадцатом. Или в восемнадцатом? Да, точно, потому что я тогда ещё…» Заученные — гладкие. Валерий был гладким.

Женя тем временем присел у переднего колеса, заглянул за диск и провёл пальцем по тормозной колодке.

— Колодки заводские? — спросил он, не поднимая головы.

— Родные, — Валерий пожал плечами. — Не успел стереть особо, сами понимаете, пробег.

Женя хмыкнул, поднялся, обошёл к заднему колесу, присел снова. Его пальцы двигались по суппорту, по диску, с тем бытовым знанием рук, какое бывает у людей, выросших рядом с машинами. Я наблюдал и чувствовал себя зрителем передачи с одного популярного ресурса из прошлой жизни, где бородатый мужик в кепке обходил машину, цокал языком и тыкал пальцем в каждую щель, пока продавец потел. Женя не носил кепку и бороду, но подход был тот же.

— Тут царапина, — сказал Женя, проведя пальцем по ободу литого диска. Тонкая белая полоса, сантиметров пять, на нижней кромке.

— Бордюр, — Валерий даже не посмотрел. — Парковался у жены на работе, там бордюр высокий.

— Больше нигде ничего?

— Больше нигде.

Женя поднялся, отряхнул колени и посмотрел на меня.

— У тебя толщиномера нет случайно?

— Женёк, у меня перочинный нож и кот. Это весь мой инструментарий.

— У меня есть, — сказал Валерий, и полез в карман куртки. Достал небольшой прибор, чёрный, с цифровым экраном. — Пожалуйста.

Я отметил это. Продавец, у которого при себе толщиномер. Обычный продавец не носит толщиномер в кармане. Обычно это делают покупатели. Валерий достал его из кармана, как достают зажигалку — привычно, без заминки.

Ну ладно, спишем это на совпадение.

Женя взял прибор и пошёл по кругу. Капот, крыло, дверь, стойка, крыша. Прибор пикал, цифры на экране менялись, и Женя после каждого замера кивал, молча, с тем лёгким движением головы, от которого мне хотелось попросить его уже сказать вслух, что он видит, потому что моё понимание толщиномера заканчивалось на слове «толщиномер».

— Родная краска, — сказал Женя наконец, возвращая прибор. — Вся. Ни одного перекраса. И плёнка на стойках заводская.

Он открыл капот снова, на этот раз дольше. Наклонился, проверил уровень масла — вытащил щуп, посмотрел на свет, вставил обратно. Потянул крышку бачка охлаждающей жидкости, заглянул. Тормозная жидкость, гидроусилитель. Руки двигались точно, каждое касание со знанием, и по тому, как он качал головой, еле заметно, одобрительно, я понимал: машина была чистой. Технически чистой. Подозрительно чистой.

Пахло свежим моторным маслом и пластиком подкапотного пространства, тёплым, нагретым на солнце, и этот запах тоже был неправильным: у десятилетней машины под капотом пахнет пылью, старой резиной, въевшимся маслом на блоке. Здесь пахло почти как в новой.

Женя открыл багажник. Я подошёл и посмотрел через его плечо. Коврик, запаска, органайзер. Всё чистое, без потёртостей. Женя цокнул языком, тихо, себе, и этот звук сказал мне больше, чем любой механик: так десятилетние автомобили не выглядят. Она выглядела так, будто её вчера достали из заводской упаковки, протёрли и выставили на продажу.

Я скользнул взглядом по потолку багажника. Плафон подсветки, маленький, овальный, прикрытый пластиковым колпачком. Колпачок был прозрачным, чистым, и под ним я увидел то, чего искал: тонкую полоску защитной плёнки, свежую, с ровными краями. Заводскую плёнку не снимали. Машину не эксплуатировали. Её хранили.

— Два литра, полный привод, — Женя похлопал по крылу, закрывая багажник. — Валерий, а почему продаёте?

— Жена хочет поменьше, — сказал Валерий, и это «жена хочет» прозвучало с ленивой обречённостью, рассчитанной на мужскую солидарность. Но я слышал репетицию, текст, произнесённый в двадцатый раз.

«Не нервничает, — подумал я. — Не проверяет телефон. Не торопит. Не рассказывает про машину, пока не спросят. Ему всё равно. Ему заплатили за то, чтобы он стоял здесь и говорил эти слова.»

— Ну что, — сказал Женя, захлопывая капот. — В принципе всё устраивает.

Валерий кивнул, и на его лице не дрогнуло ничего. Ни радость, ни облегчение, ни суета продавца, дождавшегося слова «устраивает» и боящегося спугнуть.

— Если готовы прямо сейчас забрать, — сказал он, — скину ещё сто пятьдесят.

Полтора миллиона минус сто пятьдесят. Миллион триста пятьдесят за машину ценой в два с половиной, если не три. Я мог бы предположить, что если бы Женя сказал «дороговато», Валерий переписал бы её бесплатно. Отдал бы ключи, пожал руку и ушёл, потому что его работа заключалась в том, чтобы передать машину, а цена была декорацией, создающей иллюзию сделки.

Я посмотрел на Женю.

Он стоял перед маздой, руки в карманах, и на его лице медленно проступало знакомое выражение — я видел такое, когда разговор касался отца. Понимание. Тихое, неловкое, с примесью благодарности и раздражения в пропорции, неразличимой для него самого. Он знал. Конечно, знал. Машина-призрак с пробегом пятнадцать тысяч, продавец без мотивации, цена, не стоящая на ногах. Женя был молодым, но дураком он не был.

И он промолчит. Возьмёт машину, скажет «спасибо», пожмёт руку и уедет. Потому что ему двадцать один, и в двадцать один принципиальность ещё не выросла до того размера, когда отказываешься от хорошей вещи из-за того, что она пришла не тем путём. Он злится на себя за это, я видел, как его челюсть чуть сжалась, мышца на скуле дёрнулась и расслабилась. Злится, но берёт. Машина нужна, деньги скоплены честно, и если отец подогнал вариант, это ведь всё равно покупка, ведь так? Деньги-то его. Ведь так?

Двадцать один год. Хороший парень. Воспитан как аристократ, знает манеры, держит спину, умеет говорить со старшими и младшими. Но возраст никуда не девается. Мужик в сорок, с тем же набором знаний, развернулся бы и ушёл. Из принципа, из упрямства, из той тяжёлой, негибкой гордости, что приходит с годами и седыми висками. Женя в двадцать один — берёт. И я его не осуждал. Я в свои двадцать один, в первой жизни, делал вещи похуже. Гораздо похуже.

— Ром, — сказал Женя, когда мы отошли с ним в сторону. — Ты чего молчишь? Мужик нормальный?

Я посмотрел на Валерия. Валерий стоял, руки в карманах, лысина поблёскивала в вечернем солнце. Лицо человека на автобусной остановке: терпеливое, пустое, без вложений.

— Нормальный, — ответил я.

Потому что мужик действительно был нормальный. Он делал свою работу, за которую ему заплатили, и делал её хорошо, без лишних деталей, без переигрывания. Профессионал. Не мошенник, посредник. Разница тонкая, но я её видел.

Женя кивнул, достал телефон, и они с Валерием отошли к капоту обсуждать перевод и документы.

Чешир на моей шее передал мысль: «Машина. Пахнет новым. Не пахнет людьми. Странная машина. Зато тёплая.»

Я стоял, привалившись к дверце Жениной машины, и смотрел, как двадцатиоднолетний княжич покупает у подставного продавца машину, подаренную отцом через три слоя прокладок, и думал о том, что Александр Фёдорович Решетников, при всей своей княжеской манере и дистанции, любил сына так, как умел: молча, через вещи, через людей, через механизмы за кулисами. И Женя это знал, и принимал, и злился, и благодарил, всё одновременно, и этот клубок из гордости и принятия, из самостоятельности и зависимости был нормальным клубком двадцатиоднолетнего парня, у которого есть отец с деньгами и характером.

Мне повезло меньше. Или больше. Зависит от угла, с которого смотреть.

Через десять минут Женя вернулся с ключами в руке, и улыбка на его лице была широкой, настоящей — первая машина, пусть формально вторая, пусть через подставного, пусть за деньги отца наполовину, но с ключами в руке, с запахом нового салона и с ощущением, что мир стал чуть больше.

— Красавица, — сказал он, похлопав по крыше мазды. — Ром, ты на чём домой?

— Подбрось до поместья. На твоей новой.

— Ха, — Женя открыл дверь мазды, сел, откинулся на спинку и положил левую руку на руль, небрежно, одной ладонью, с видом человека, который только что купил яхту. Правую вытянул на подлокотник. Крутанул руль туда-сюда, лёгким движением запястья, и присвистнул. — Ром, ты чувствуешь, как он крутится? Прям пальцем можно. На моей восьмёрке тоже было нормально, но здесь вообще другой уровень. И сиденье, боже, тут хотя бы назад можно залезть, не сгибаясь пополам.

Я обошёл машину, открыл пассажирскую дверь. Салон пах свежестью — заводской запах, невозможный у десятилетней машины, если только её десять лет не хранили в вакуумной упаковке. Сиденье было мягким, нестёртым, кожа без трещин и заломов.

«Хорошая машина, — передал Чешир, устраиваясь на моей шее. — Тёплый салон. Мягко. Одобряю.»

— Ну что, — Женя повернул ключ, двигатель ожил мягко, без единого постороннего звука. — В поместье?

— В поместье.

Мазда тронулась, и город за окном начал меняться: проспект сузился в улицу, улицу в поворот, фонари зажглись, ещё бледно, не набрав силы, и вечер вступил в свои права, тихо, как входит в комнату хозяин, давно здесь живущий.

— Ты вообще знаешь, что это за машина? — сказал Женя, и голос его стал другим, живым, с той энергией, которая появляется у людей, когда они говорят о том, что любят. — CX-5, второе поколение, двухлитровый атмосферник, Skyactiv. Этот мотор ходит по миллиону километров, если не гробить. Миллион, Ром. Японцы, они знаешь как делают, они закладывают ресурс так, чтобы ты купил эту машину и забыл, что такое сервис. Ну, масло менять, фильтры, расходники, но сам блок, сама коробка, это на десятилетия.

Я слушал его вполуха, кивая в нужных местах, и думал о другом.

Японская машина в Империи. Редкость. Торговые связи с Японией в этом мире были сложными, как всё, что касалось островных государств на востоке. Империя контролировала территорию от западных границ до Тихого океана, и где-то в этом пространстве, на карте, рифмующейся с картой из моей прошлой жизни, но звучащей иначе, лежали те же реки, те же горы, те же города.

География Империи была знакомой. Это я понял в первые месяцы после пробуждения в этом теле, когда начал собирать картину мира по кусочкам, как разбитую тарелку. Контуры те же: Москва на том же месте, Серпухов на том же месте, Урал делит континент пополам, Сибирь тянется до Камчатки. Но там, в моём мире, Союз развалился, и республики разбежались, как дети из-под рухнувшей крыши, и каждый строил свой дом из обломков общего. Здесь Союза не было, здесь была Империя, и она не разваливалась, она стояла, столетиями, как дерево с корнями, вросшими в землю до водоносного слоя. Территории, которые в моём мире стали отдельными государствами, здесь остались провинциями: Средняя Азия, Кавказ, Дальний Восток, всё под одним гербом. Откололись только западные окраины — балканские и европейские земли, которые отделились давно, ещё до того, как магия стала политическим инструментом, и жили своей жизнью, своими империями, своими войнами.

Результат: огромная территория, замкнутая экономика с осторожными торговыми щелями в сторону Китая, Японии и Европы. Японские машины попадали сюда через посредников, через третьи страны, через людей, которые знали, кому заплатить и какой порт использовать. Мазда CX-5 в Империи стоила дороже, чем такая же мазда в Токио, просто из-за логистики. И если эта конкретная мазда стоила полтора миллиона в идеальном состоянии, то кто-то заплатил разницу. Кто-то с деньгами и связями.

— … и полный привод, между прочим, не подключаемый, а постоянный, — продолжал Женя, поглаживая руль. — Муфта распределяет момент автоматически, по грязи и снегу едет как танк, только тише. В общем, машина-зверь. Для наших дорог — идеально.

— Женёк, — сказал я.

— М?

— Ты вот сейчас всю дорогу рассказываешь мне про Skyactiv и муфту. Но ты же понимаешь, что эта машина стоит минимум два с половиной. А тебе её продали за полтора. Со скидкой.

Тишина. Фонари за окном проплывали мимо, жёлтые пятна на тёмном асфальте.

— Ты знал, что она от отца? — спросил Женя, и голос был тихим, без обиды. Вопрос с известным ответом, заданный вслух.

— А ты и сам это понимал, — я повернулся к нему. — Зачем мне говорить тебе вещи, которые ты и так знаешь?

Женя не ответил. Левая ладонь на руле, правая на подлокотнике, взгляд на дорогу. За городом начался лес, тёмный, плотный, и запах хвои с сырой землёй пробивался даже через закрытые окна. Фары выхватывали из темноты куски асфальта, кусты на обочине, и мазда шла по загородной трассе мягко, уверенно, будто знала эту дорогу.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал Женя наконец. — Я правда копил. Правда откладывал. И когда увидел объявление, правда подумал — мой вариант. Случайность.

— Может, и случайность, — я пожал плечами. — Может, отец просто подкинул объявление. А может, вообще не при чём, и мы с тобой сейчас накручиваем.

Женя посмотрел на меня, коротко, с прищуром.

— Ром, у машины заводская плёнка на плафоне в багажнике.

— Я заметил.

— И ты молчал.

— А ты цокал языком.

Он хмыкнул, и мы ехали дальше, и тишина между нами была лёгкой, без острых углов. Два человека сказали друг другу правду и обнаружили, что после правды можно просто ехать.

«Хорошая машина, — передал Чешир, устраиваясь на моей шее. — Тёплый салон. Мягко. Не трясёт. Одобряю. Когда паштет?»

Впереди, за поворотом, должны были показаться ворота поместья.