Телефон зазвонил.

Резко, в тишину, вибрация прошла по столу и толкнула визитку на полсантиметра вправо. Я отдёрнул руку, пальцы сжались в кулак, и тепло от кольца ударило по костяшкам, коротко, обжигающе, как от прикосновения к чашке с кипятком. На экране высветилось «Женёк».

Я выдохнул. Визитка лежала на столе, плотная, белая, с серебряным тиснением, и от неё по-прежнему тянуло чем-то густым, незнакомым, тем, что я почти достал, почти тронул, почти увидел. Почти.

Палец лёг на экран.

— Ром, ты у себя? — голос Жени был быстрым, живым, с той энергией, которая появлялась у него, когда он находил что-то, за чем давно охотился, и хотел поделиться этим прямо сейчас, немедленно, до того как остынет.

— У себя, — сказал я, откидываясь в кресле. Спина отозвалась ноющим давлением между лопаток. Подавитель ушёл вместе с Ворожцовым, но тело ещё не вернулось в свое привычное состояние.

— Слушай, мне тут предложили машину. Мазда, кроссовер, недорого, по состоянию вроде бы хорошая. Поедешь со мной посмотреть?

Я посмотрел на визитку. Потом на потолок. Потом на Чешира, который сидел у моих ног и смотрел на меня с выражением, которое у людей называлось бы «ну и?».

— Женёк, так я тут при чём? Я в машинах разбираюсь примерно как Чешир в бухгалтерии.

«Обидно, — сказал Чешир в голове. — Я прекрасно считаю. До трёх. Иногда до четырёх, если мотивация достаточная. Паштетная мотивация.»

— Да нет, мне не механик нужен, — Женя говорил торопливо, перескакивая через слова, как через ступеньки, когда бежишь вниз по лестнице. — Ты же детектив, ты людей читаешь. Посмотришь на продавца, скажешь, нормальный мужик или разводит. Ты же видишь таких насквозь.

Я встал из кресла. Тело разогнулось медленнее, чем хотелось, поясница отозвалась тянущей болью, мышцы живота напряглись, удерживая корпус, и я подождал, пока всё встанет на место, позвонок за позвонком, прежде чем сделать первый шаг.

Подавитель. Гриша и его глушилка, которая давила магию весь допрос, наконец ушли, и я чувствовал себя, как будто в новом теле. Магия возвращалась волнами.

Интересная особенность, подумал я, и мысль легла в ту часть головы, где хранились тактические заметки. Маг после хорошей драки восстанавливается за день, выглядит целым, двигается нормально. Поставь рядом с ним подавитель, и он развалится, как марионетка с обрезанными нитками, потому что магия перестанет держать тело. Запомнить. Может пригодиться. В обе стороны. Кофемашина Ксюши стояла на тумбочке у стены, чёрная, зерновая, за сорок тысяч, из тех, в которые засыпаешь зёрна сверху, нажимаешь кнопку и получаешь что-то, отдалённо напоминающее кофе из кофейни, если закрыть глаза и верить в лучшее.

— И потом, — продолжил Женя, выводя меня из мыслей, — ты же сам говорил, что нам нужна машина поудобнее. Тебе надоело на заднее сиденье пролезать через передние двери, я это помню, ты раза три жаловался.

Я открыл тумбочку под кофемашиной. Внутри лежали пачки салфеток, коробка с зёрнами и, в глубине, стопка белых стаканчиков, запечатанных в плёнку.

— Деньги-то есть? — спросил я, вытаскивая стаканчик из плёнки.

— Деньги есть, я копил, — голос Жени чуть изменился, стал тише, серьёзнее, и я уловил в нём ту ноту, которая появлялась, когда он говорил о чём-то, что касалось его лично, его решений, его взрослости, которую он всё ещё доказывал себе на каждом шагу. — Правда, не хотел сейчас брать, думал позже, но тут вариант подвернулся. По техническому состоянию вроде хорошо, по документам тоже. Просто хочу, чтобы кто-то со стороны глянул, понимаешь?

Я вытащил стаканчик из плёнки, вставил в машину, нажал кнопку. Кофемашина загудела, зашипела паром, и в офисе запахло кофе, густо, маслянисто, с горчинкой, которая оседала на языке ещё до первого глотка. Свежий, горячий, с такой плотностью запаха, что руки потянулись к стаканчику сами.

— Ну в принципе, почему нет, — сказал я.

— Я знал, что ты не откажешь. Я уже возле офиса. Выходи.

Стаканчик стоял перед кофемашиной. Пар поднимался, лениво закручиваясь, и тень от него ложилась на стену длинной полосой, подсвеченной вечерним солнцем из окна.

— Тебе кофе сделать?

— Нет, я только попил.

— Ты кстати не знаешь, Ксюша покупала еще одноразовые стаканчики? Нашёл в тумбочке, но не уверен, что это всё, что осталось.

Пауза. Короткая, неловкая, с той тишиной в трубке, которая бывает, когда человек подбирает слова.

— У Ксюши спроси, — сказал Женя. — Она же должна быть в офисе.

Я замер. Стаканчик в правой руке, телефон в левой, и между ними расстояние в одну фразу, которая изменит этот разговор.

— Ксюша больше с нами не работает, — выдал я.

Тишина. Длиннее предыдущей, тяжелее, с тем качеством, которое появляется в паузах между людьми, когда слова кончились, а вопросы только начались.

— Что? — голос Жени стал плоским, как лист бумаги. — Как это? Почему?

— По дороге расскажу.

Ещё одна пауза. Я слышал, как он дышит, вдох через нос, выдох через рот, ритм человека, который привык давить реакции внутрь.

— Ладно, — сказал он. — По дороге, так по дороге. Жду тебя.

Я убрал телефон в карман. Стаканчик стоял на тумбочке, пар медленно оседал, кофе уже не казался таким привлекательным, слишком много всего лежало в голове, и каждый новый факт цеплялся за предыдущий, тянул, разворачивал, и мозг работал на холостых, прокручивая одну и ту же последовательность.

Двенадцать бойцов на арене.

Тринадцать Первых Родов Империи. Тринадцать нитей, которые пульсировали в голове с того момента, как кристалл в подвале принял мою кровь. Сегодня утром. Несколько часов назад, хотя по ощущениям прошла неделя.

Тринадцатый род, мой, активировался сегодня, и двенадцать чужих кристаллов уже знали об этом. Карлова позвонила через три минуты после активации. Остальные одиннадцать пока молчали, и это молчание было громче любого звонка.

Двенадцать бойцов. Тринадцать родов. Мысль, которая крутилась с утра, со слов Якова, но тогда я отмахнулся, слишком много информации, слишком быстро. Сейчас, после Ворожцова, после его вопросов про арену, мысль вернулась и легла иначе.

Раньше, до меня, бойцов было тринадцать? По одному от каждого рода?

Мысль была дикой. Мысль была красивой. Мысль была из тех, от которых хочется отмахнуться, потому что если она правильная, то масштаб того, во что я вляпался, вырастает на порядок, и этот порядок мне пока не по зубам.

Подпольные бои, на которых каждый участник представляет Первый Род. Ставки. Спонсоры. Ментальный маг, который зачищает свидетелей. Система, которая работает «сезонами», как сказал охранник перед тем, как откусил себе язык.

Стаканчик встал на стол рядом с визиткой Ворожцова. Два предмета. Два маршрута. Визитка вела к тому, что дознаватель унёс с собой и чего не сказал вслух. Папки на краю стола, обе, вели к документам, цифрам, именам. Всё это ждало.

Но сначала…

Я начал считать. Роды, с которыми я пересёкся лично за последние два месяца. Решетниковы, через Женю. Кацы, через Катю и Иосифа. Карловы, через Викторию Евгеньевну. Змеевские, через ресторан и колье. Четыре из двенадцати, и я знал их не по газетам, по именам, по лицам, по рукопожатиям и разговорам. Четыре рода из двенадцати сами пришли в мою жизнь, или я пришёл в их.

Совпадение.

Я пил кофе и смотрел на визитку.

Слишком много совпадений. Слишком аккуратно всё складывалось, как мозаика, в которой каждый фрагмент ложится на своё место без подгонки. Я появился в этом мире, попал в академию, получил лицензию, открыл агентство, и за два месяца вокруг меня собрались представители четырёх Первых Родов, меня похитили на арену, где двенадцать бойцов дрались за деньги и жизнь, а на следующий день после возвращения я стал главой тринадцатого рода.

Случайность так не работает. Случайность ленива, хаотична, и она не строит симметричных конструкций. Симметричные конструкции строят люди. Люди с планами, ресурсами и терпением.

«Визитка?» — по между прочим поинтересовался Чешир.

Я посмотрел на него. Кот сидел на стуле, обвив хвостом лапы, и зелёные глаза смотрели на меня с тем выражением, которое я за эти месяцы научился читать: любопытство, голод и расчёт, три слоя, наложенных друг на друга.

— Потом, — сказал я вслух. — Приедем, тогда займемся ей. Нас ждут, пошли.

Я взял стаканчик со стола и повернулся к визитке. Она лежала белым прямоугольником на тёмной поверхности, и от неё по-прежнему тянуло чем-то, на краю восприятия, как звук, который слишком тихий, чтобы разобрать слова, но достаточно громкий, чтобы знать, что кто-то говорит.

Сегодня в офис я уже не вернусь. После машины поеду к Якову, в поместье.

«Визитка?» — настойчиво повторил Чешир.

— Забираю, забираю, — отмахнулся я от него вслух. — Но руками трогать не буду, оставлю её на потом.

Я достал конверт с деньгами, подцепил его краем визитку по столу и стряхнул её в открытую папку, на документы. Закрыл. Картон даже через бумагу отдавал теплом, мелким, зудящим, и пальцы на папке дёрнулись убрать руку, рефлекторно.

«Почему не руками?»

— Потому что после кольца всё изменилось. Раньше я ловил эмоции, тени. Сейчас от неё тянет чем-то другим, плотнее, глубже. Если полезут видения, мне нужно будет записать или хотя бы запомнить, и делать это на бегу, значит потерять половину. Спешить не стоит, а Женя уже внизу.

«И ты будешь сидеть с визиткой в папках рядом с Женей, — продолжил Чешир. — А я буду сидеть рядом и ждать, когда ты там все закончишь. Без паштета? Это плохой план. Определено. Поехали, сразу в поместье.»

— Нет, поможем Жене вначале, ты же ел недавно.

Я взял куртку с вешалки. Конверт с полутора миллионами засунул во внутренний карман, плотно, глубоко, застегнул. Обе папки убрал в боковой карман, они легли туда тяжело, и визитка внутри одной из них отдавала теплом даже через картон и ткань, тихое, настойчивое присутствие, которое ждало. Сегодня в офис я уже не вернусь. Это точно.

Чешир скользнул к двери, чёрный, быстрый, привычно бесшумный, хвост мелькнул в проёме. Я вышел за ним и потянул дверь на себя. Она поехала тяжело, перекошенная после удара, но петли держали, и дверь встала в раму, криво, с щелью в палец, замок вывернут, язычок торчал в сторону. Закрыть невозможно.

В ящике стола у входа лежал бумажный скотч, оставшийся от ремонтных работ. Я отмотал полосу, наклеил крест-накрест через щель между дверью и косяком, достал ручку и написал на скотче крупными буквами: «ОПЕЧАТАНО». Ниже поставил подпись, дату и время. Посмотрел на результат. Выглядело как пародия на канцелярскую процедуру, убедительная, если не присматриваться.

На лестнице из мастерской Серёги снова неслось. Бабка с паяльником, которая замолчала, пока из подъезда выходили люди в тактических жилетах, набрала воздуху и продолжила ровно с того места, где остановилась. Что-то про контакты, про припой, про то, что Серёга ничего не понимает в тонкой работе и зачем она вообще к нему пришла. Серёгин голос бубнил в ответ, примирительный, терпеливый, с интонацией человека, который давно понял, что спорить бессмысленно, но уйти нельзя, потому что бабка стоит между ним и верстаком.

Я усмехнулся. Либо мошенники по телефону наконец довели человека до состояния «припаяю вам сама», либо бабка просто вспомнила молодость и решила, что паяльник — инструмент универсальный, годный на все случаи жизни. В любом случае, энергии ей хватало на троих, и я подумал, что если Канцелярия когда-нибудь ищет кандидатов для допросов, вот он, кадр.

Чешир на моей шее дёрнул ухом от бабкиного голоса и передал мысль, ленивую, снисходительную: «Громкая. Бесполезная. Паштет не производит. Идём.»

Я вышел на улицу со стаканчиком кофе в руке. Вечернее солнце ударило по глазам, тёплое, рыжее, и я прищурился, и в этом прищуре увидел машину Жени, припаркованную у бордюра, с опущенным окном, и его лицо в проёме.

Женя посмотрел на меня. Потом ещё раз, внимательнее, с прищуром, который я знал, так он смотрел на машину после аварии, оценивая повреждения перед тем, как назвать цену ремонта.

— Ром, — сказал он. — Тебя что, у Карловой побили?

— Нет.

— Ты выглядишь так, будто побили. У тебя вот тут, — он показал на свою скулу, — какая-то хрень. И ты стоишь, как будто спина отваливается. Ты нормально?

— Нормально. Канцелярия приходила. С автоматами. Пять человек. И подавитель.

Женя моргнул. Переварил.

— Подавитель, — повторил он, и голос стал другим, собранным. — И ты мне об этом по телефону сказать не мог?

— По телефону я тебе сказал «я у себя». Остальное по дороге.

Я открыл переднюю дверь. Чешир на шее чуть сместился, привычным живым воротником, обвил хвост, и его тепло на загривке было невесомым, почти отсутствующим, я давно перестал чувствовать его вес, только присутствие.

Сел. Стаканчик поставил между колен, кофе ещё парил. Женя смотрел на меня, ждал, и я видел, как у него внутри борются два желания: выяснить подробности прямо сейчас и дать мне минуту, потому что мой вид говорил сам за себя.

— Поехали, посмотрим, что тебе предлагают, — хмыкнул я. — Где машина?

— На Пушкинской, — кивнул Женя, заводя двигатель. — Ром, ты хоть кофе допей, на тебе лица нет. Я подожду, мне ж не срочно, машины каждую минуту не покупают, к тому же я договорился, нас ждут.

— Нет, все хорошо, едем, не будем заставлять их ждать.

Женя завел машину, и мы тронулись.

Двенадцать бойцов. Тринадцать родов. Четыре рода, которые я уже знаю лично. Ментальный маг, который убирает свидетелей. Спонсоры. Сезоны. Арена, которая работает как система, годами, под носом у Канцелярии.

И я, глава тринадцатого рода, активированного сегодня утром.

Мысль была тяжёлой, плотной, все никак не отпускала меня, и от неё по загривку прошёл холод, тот самый, знакомый, от которого тело подбирается и начинает считать выходы.

— Ром, — тихо сказал Женя, поворачивая на проспект. — Ты чего молчишь?

Я открыл глаза. За лобовым стеклом Серпухов набирал скорость, дома мелькали, солнце косило по крышам, и день, который начался с поместья, кольца, кристалла, Карловых, похищения и бочки, отсутствующей бариста, Ксюши и Демида, Ворожцова и пяти автоматов, выходил на вечер, длинный, тёплый, с обещанием просмотра машины, дороги с Женей и разговора, который я пока откладывал.

— Как раз хотел начать рассказывать про Ксюшу, — уточнил я. — Она ушла к Демиду. Уволилась. Сегодня.

Женя не повернул головы. Руки на руле, взгляд на дорогу, и только по тому, как его пальцы чуть сжались на пластике, я увидел реакцию. Злость, удивление, вопрос, всё сразу, спрессованное в одно движение фаланг. Боковым зрением я увидел как он поднял брови.

— К Демиду, — повторил он.

— К Демиду.

Тишина. Машина ехала, и в тишине между нами лежало слово, которое я пока не произнёс, потому что не знал, как его произнести так, чтобы оно не звучало как обвинение, как слабость, как растерянность. Ксюша ушла. Моя помощница, мой человек в офисе, девушка, которая покупала кофемашину и одноразовые стаканчики и организовывала работу так, что я мог думать о делах, не думая об офисных мелочах, ушла к человеку, которого я считал опасным.

— Расскажешь или помолчим? — спросил Женя, и в голосе мелькнула попытка шутки, слабая, негромкая, из тех, которые говорят, чтобы дать собеседнику выбор.

— Расскажу, — сглотнул я, вздохнув. — Дай мне минуту. Голова раскалывается. Еще не отошел от последних гостей.

Чешир на моей шее чуть сместился, устраиваясь удобнее, хвост скользнул по ключице, уши повёрнуты вперёд, к лобовому стеклу, и я знал, что он слушает, ловит фон, считывает наши эмоции, мою тяжесть и Женино беспокойство, и складывает из этого свою кошачью картину, в которой паштет по-прежнему занимал центральное место, но вокруг него, по краям, копились вопросы, на которые у кота ответов не было.

Я смотрел на дорогу и чувствовал визитку через ткань кармана, через картон папки, слабый жар, который не отпускал и напоминал о себе на каждом повороте.

Но сначала — машина. Потом Яков и поместье, где можно сесть, разложить папки и наконец коснуться того, что Ворожцов оставил на моём столе вместо ответов.

— Ладно, — сказал я, и слегка повернулся к Жене. — Значит так. После поместья, когда ты уехал…