Коридор. Стены бетонные, серые, грубо обработанные. Потолок три метра, трубы под потолком, изоляция местами содрана. Лампы дневного света, через каждые пять-шесть метров, некоторые моргали. Пол бетонный, в одном месте, на повороте, лужа, вода из трубы, значит, система водоснабжения есть, но обслуживается плохо. Камеры наблюдения, чёрные, купольные, каждые пятнадцать-двадцать метров. Динамики на стенах, белые, офисного типа, из тех, что ставят в торговых центрах.

Я открыл глаза.

— От камеры до арены меня вели минут семь-восемь, — прикинул я. — Шаг средний, маршрут с поворотами, два спуска по лестницам, один подъём. По ощущениям арена была ниже уровня, на котором меня держали. Этажа на два. Камеры менялись в стиле от промышленных к более «оформленным» ближе к арене: свет другой, стены чище, запах другой.

— Запах? — Ворожцов поднял ручку, готовый записывать.

— У камер пахло сыростью, бетонной пылью, хлоркой. На среднем уровне, в коридорах, добавлялось машинное масло и вентиляция, тёплый воздух, принудительная подача. У арены запах менялся: пот, адреналин, горелая ткань после магических ударов, и под всем этим, на дне, кровь. Старая, впитавшаяся в бетон. Это место использовали давно.

Он писал. Мелко, быстро, и я видел, как его рука двигалась по бумаге с отработанной экономностью, ни одного лишнего движения, каждая буква вписывалась в строку ровно, как печатный текст. Десятилетия протоколов. Тысячи допросов. Мозоль, которая стала частью руки.

— Окна, — сказал он.

— Ни одного. За всё время пребывания ни одного окна. Свет только искусственный. Дневное время суток я определял по ритму охраны, смены менялись примерно каждые шесть-семь часов, я считал.

— Звуки снаружи?

— Тишина. Ни транспорта, ни города. Один раз, когда меня вели в коридоре, я услышал что-то, может быть, ветер в вентиляционной шахте, но это всё.

— Ваша оценка расположения?

— За городом, — я услышал собственный голос, и он звучал твёрже, чем я ожидал. — Удалённая промзона или специально построенный объект. Размер здания слишком велик для городской застройки, как я уже сказал, отсутствие внешних звуков подтверждает изоляцию. Завозить двенадцать участников, охрану, оборудование, содержать арену, обеспечивать связь и подавление, при этом оставаясь невидимыми, в городе невозможно. За городом, в закрытом периметре с контролируемым подъездом, это решаемо.

Дознаватель закончил писать и посмотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то, что я опознал как профессиональное признание: информация, которую я давал, была детальной, структурированной, с приоритизацией, и он это ценил.

— Вы ведете себя как бывший оперативник, — констатировал он. Утверждение, вопроса не было.

— Я выпускник академии полиции, — сказал я. — С отличием.

Ворожцов снова посмотрел на меня. Секунду, полторы. Человек, который пришёл с пятью автоматами и подавителем, конечно же, не удосужился заглянуть в личное дело барона Крайонова перед визитом. Конечно.

— Академия полиции, — повторил он, и в голосе мелькнуло что-то, похожее на вежливое несогласие. — Хорошая академия. Возвращение, — он вернулся к допросу. — Вас выпустили. Как?

— После второго боя ведущий объявил смену правил. Детали мутные, я был в состоянии, которое плохо подходит для фиксации информации: ожоги, травмированный палец, адреналин на выходе. Меня вывели из зоны боя, провели по коридору, и на выходе я оказался на улице. Один. Темно, прохладно, грунтовая дорога, лес вокруг. Я шёл до асфальтовой дороги минут двадцать-двадцать пять, поймал попутку, доехал до своих.

— Кто вас встретил?

— Мой напарник, — сказал я. — Евгений Решетников.

Он записал имя. Я заметил, как при фамилии «Решетников» его ручка чуть замедлилась, нажим усилился, и линия стала жирнее. Он знал это имя. Княжеский род Решетниковых не тот, который можно пропустить мимо ушей.

— Ваш напарник искал вас?

— Да, все это время. Он, моя помощница, представитель Канцелярии, которая прикреплена к моему делу, и ещё один человек. Катя, Екатерина Кац. Они все искали.

Ворожцов на секунду перестал писать. Я заметил, как его зрачки чуть расширились при фамилии «Кац», и это расширение длилось меньше секунды, но я его поймал. Барон Кац. Ещё одно имя, которое в определённых кругах значит больше, чем титул.

— Представитель Канцелярии, — повторил Ворожцов. — Имя?

— Соня. Соня Игоревна. Прикреплена к моему делу по линии отдела по вопросам аристократии. Я думаю, вам это несложно проверить.

— Несложно, — подтвердил он и записал. — Роман Аристархович, я задам вам прямой вопрос.

Я ждал.

— Как вы думаете, почему вас выбрали?

Вопрос, к которому я был готов. Я думал об этом каждый день с момента возвращения. Думал, когда кофе обжигал горло и ожоги на руках ныли от тепла кружки. Думал ночью, когда потолок офиса плыл в темноте и в ушах стоял голос ведущего из динамиков, треск колонок и гул пустой арены.

— Потому что я аристократ? — предположил я. — Единственный среди участников. Ведущий использовал это как элемент шоу, значит, организаторы знали, кого забирают. Это был выбор. Меня взяли не случайно и, скорее всего, именно из-за этого.

— А зачем? — Ворожцов наклонился вперёд, корпус чуть подался ко мне, и расстояние между нами сократилось на десять-пятнадцать сантиметров, и от этого движения давление в разговоре выросло, я почувствовал его кожей лица, как сквозняк.

— Варианты, — начал отсчитывать я. — Первый: демонстрация. Показать спонсорам, что организаторы могут достать кого угодно, включая аристократа. Второй: компромат. Заставить барона убить на арене и использовать это как рычаг потом. Третий: проверка. Узнать, на что я способен, в контролируемых условиях. Четвёртый, и мне он нравится меньше всего: это личное. Кто-то конкретно хотел видеть меня на этой арене.

Ворожцов откинулся обратно. Расстояние вернулось, давление спало.

— Четвёртый вариант вы считаете наиболее вероятным?

— Я считаю его наиболее опасным. Вероятность я пока оценить не могу. Мне не хватает данных.

«Ему тоже не хватает, — сказал Чешир. — Но он ближе к ответу, чем ты. У него папка. Люди. Ресурсы. У тебя кот, предположения и плохой кофе. Подумай, кому из вас двоих выгоднее сотрудничать.»

Я подавил усмешку. Чешир, при всей его склонности к паштетной философии, иногда выдавал вещи, которые стоили дороже часовой аналитической сессии.

— Ипполит Антонович, — сказал я, и при произнесении имени его бровь дрогнула, неуловимо, и я зафиксировал: значит, настоящее, ненастоящее имя было бы привычным, отработанным, не вызывало бы реакции. — Вы мне рассказали про охранника, который откусил себе язык. Ментальный блок, который сработал на слове «спонсоры». Ваш специалист подтвердил магическое воздействие. Вопрос: сколько ещё людей с похожими блоками вам попадалось?

Ворожцов замер. На секунду, может быть, на полторы. Руки на папке неподвижны, лицо каменное. Я ждал.

— Это первый подтверждённый случай в моей практике, — сказал он медленно, взвешивая каждое слово. — Но по архивам Приказа есть ещё три, за последние два года. Все закрытые дела. Все с нулевым результатом.

Я сложил в голове. Семь. Три архивных, три карловских, один арены. Семь случаев одного почерка. Одного мага. Одного заказчика.

Я не произнёс число вслух. Я держал его внутри, и оно жгло, как горячий металл, потому что семь случаев, рассредоточенных по времени и месту, означали систему, система означала ресурсы, деньги, защиту и цель. Это был род. Верхний, с доступом к ментальной магии, с длинными руками и привычкой убирать свидетелей изнутри.

— Роман Аристархович, — сказал Ворожцов, и его голос стал тише, плотнее, как будто он нагнулся к моему уху, хотя физически не двинулся. — У вас есть что-то, чего вы мне пока не говорите.

Утверждение. Точное, как скальпель.

Я посмотрел ему в глаза. Серые, спокойные, с глубиной, в которой можно было утонуть, если не умеешь плавать. Этот человек читал людей так же, как я, другими инструментами, через другую оптику, но с тем же результатом. Он видел мою паузу, мою осторожность, мой прикушенный язык в момент, когда речь зашла о ментальных блоках.

— Есть, — сказал я. — Кое-что. Но я пока не готов этим делиться. Мне нужно время, чтобы проверить информацию. Когда проверю, вы будете первым, кому я позвоню.

Ворожцов посмотрел на меня долго. Три удара пульса, четыре, пять. Потом кивнул.

— Я ценю вашу честность, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то, что я интерпретировал как уважение, настоящее, а значит, редкое для человека его профессии. — Большинство людей в вашей ситуации либо врут, либо рассказывают всё и сразу, включая то, чего не знают. Вы делаете третье. Вы молчите о том, что знаете, и честно об этом говорите. Это… нетипично.

— Меня в академии учили допросной работе, — сказал я. — Информация, переданная раньше времени, может навредить больше, чем помочь.

— Согласен, — сказал Ворожцов. И это «согласен» прозвучало тяжело, с весом, как монета, брошенная на прилавок. Он не просто согласился. Он отступил, сознательно, профессионально, оставив дверь открытой.

Тишина. Офис дышал: кофемашина купленная Ксюшей тихо гудела в режиме ожидания, где-то в коридоре отдалённо звучали шаги бойцов, коротающих ожидание шагами по коридору туда-обратно, от подавителя в углу шла волна, к которой я уже почти привык, зубы перестали ныть, осталось только глухое давление в висках.

Чешир спрыгнул со стула. Мягко, бесшумно, четыре лапы на линолеум, и я почувствовал его движение раньше, чем увидел, привычное смещение воздуха, которое моё тело научилось фиксировать. Он прошёл между мной и Ворожцовым, демонстративно, хвост вверх, и сел у моих ног, обвив лапы хвостом. Посмотрел на дознавателя снизу вверх.

«Мне он нравится, — сказал Чешир. — Опасный, но честный. Как большая кошка. Такие не нападают из-за угла. Они нападают в лоб, и ты хотя бы видишь, откуда прилетит. Договаривайся с ним. Но корми меня до того, как он уйдёт. Я серьёзно. Паштет, Рома. Паштет. Время пришло и оно поджимает. Ой, как плохо быть голодным. Рооома. Роман!»

Я наклонился и положил руку на стол, ладонью вверх, открыто. Жест, который в моей прошлой жизни означал «я готов к сотрудничеству, но на своих условиях».

— Ипполит Антонович, — сказал я, игнорируя Чешира. Не маленький, подождет. — Я рассказал вам то, что знаю, и обозначил то, чего пока не готов раскрыть. Взамен у меня есть вопрос.

Ворожцов чуть наклонил голову. Разрешение.

— Что вы знаете о спонсорах?

Пауза. Длинная, в четыре удара пульса. Его взгляд скользнул к папке, ко мне, к Чеширу, который сидел у моих ног и смотрел на дознавателя с тем выражением, которое у котов означает всё и ничего одновременно.

— Практически ничего, — сказал Ворожцов, и голос был однотонным, но за этим я услышал то, что в моём прошлом мире называлось «скрежет зубов профессионала, у которого нет ответа». — Слово «спонсоры» было единственным, что охранник произнёс перед тем, как сработал блок. Мы не знаем, кто они, сколько их, какой у них уровень. Мы знаем, что они существуют. Мы знаем, что они могут позволить себе ментального мага высшего класса. Мы знаем, что они организуют «игры» регулярно, по крайней мере, объект выглядел обжитым, и охранник говорил о «сезонах» до того, как его убил собственный язык.

Сезоны. Это слово легло в мою голову как гвоздь в доску, ровно, глубоко, и от него по мозгу прошла вибрация, похожая на ту, которую я чувствовал от кристалла в подвале поместья. Сезоны означали систему. Систему, которая работала годами. Подпольные бои, спонсоры, ставки, смерти, зачистка свидетелей через ментальную магию. И всё это происходило в Империи, под носом у Канцелярии, и Канцелярия узнала только потому, что один охранник решил заговорить и умер, не закончив первое предложение.

— Ещё один вопрос, — сказал я. — Вы сказали, что я единственный аристократ по вашим данным. Но арену финансируют спонсоры, у которых есть ментальный маг и инфраструктура для проведения боёв с двенадцатью участниками. Какова вероятность, что среди спонсоров нет аристократов?

Серые глаза задержались на мне. Молча. Пять ударов пульса, шесть. Потом он закрыл папку, положил ручку обратно во внутренний карман пиджака и встал.

— Нулевая, — сказал он. — Вероятность нулевая. И это именно то, что делает это дело таким сложным.

Он достал из кармана визитку и положил на мой стол. Белую, плотную, с серебряным тиснением щита и весов, и под ним четыре строки: имя, должность, номер, который начинался с кода, которого я никогда раньше не видел.

— Когда будете готовы поделиться тем, что сейчас молчите, звоните. Этот номер работает круглосуточно. Звонок зашифрован.

Я взял визитку, перевернул. На обратной стороне ничего, и от картона пахло типографской краской и чем-то ещё, чем-то, что моя кожа опознала раньше мозга, знакомый запах, как от документов в Канцелярии, когда я оформлял баронство. Запах власти, которая прячется за бумагой.

— Ещё один момент, — сказал Ворожцов, уже стоя. — Я рекомендую вам быть осторожным. Вы вернулись с арены живым. Организаторы это знают. Спонсоры это знают. Вы аристократ, и вы можете быть вынуждены говорить правду под клятвой. Для людей, которые тратят деньги на ментальных магов, чтобы свидетели молчали, вы представляете собой проблему. Живую, ходячую проблему с титулом барона.

Я почувствовал, как по загривку прошёл холод. Короткий, плотный, как от сквозняка из-под двери зимой. Ворожцов не пугал. Он описывал реальность, ту, которую я и сам понимал, но которую удобнее было прятать за бытом, кофе, поместьем и работой.

— Я учту, — сказал я.

Ворожцов кивнул. Повернулся к двери, сделал два шага и остановился. Обернулся.

— Ваш кот, — сказал он. — Он слушал весь разговор. Ни разу не заснул, ни разу не отвлёкся. Обычные коты так себя не ведут.

Мой взгляд упал на Чешира. Чешир смотрел на Ворожцова. Хвост качнулся один раз, влево, медленно, и замер.

«Скажи ему, что я очень умный кот, — сказал Чешир в моей голове. — Исключительно умный. Гений. И что мне нужен паштет. Прямо сейчас. Немедленно. Это вопрос жизни и смерти. Моей. Паштет, Рома. Хватит меня откладывать на потом.»

— Он необычный кот, — сказал я. — На этом всё, что я могу сказать.

Ворожцов задержал взгляд на Чешире ещё на секунду. Потом кивнул, развернулся и вышел. В коридоре послышалась короткая команда, берцы зашагали, синхронно, от дверей к лестнице, и через минуту офис опустел.

Подавитель ушёл последним, и когда он вышел за порог, магия вернулась. Я почувствовал это всем телом, разом, как первый вдох после нырка, мир хлынул обратно, тёплый, вибрирующий, живой. Кольцо на пальце отдало теплом в кость, магический источник внутри меня отозвался толчком, и Дар включился, резко, ярко, как свет в тёмной комнате.

«Наконец-то, — выдохнул Чешир, и его голос стал громче, чётче, словно кто-то выкрутил громкость обратно. — Я снова всё чувствую. Это было отвратительно. Как быть слепым и глухим одновременно. Мне положена компенсация. Тройная порция паштета. Нет, четверная. Я страдал, Рома. Я страдал.»

Я смотрел на визитку на столе. На пустое место, где только что сидел Ворожцов. На дверь, через которую он ушёл, на косяк, где штукатурка осыпалась от удара, на замок, который уже не закрывался.

Охранник арены, который откусил себе язык при слове «спонсоры». Налётчики Карловой, которые пытались убить себя при допросе. Один маг. Один почерк. Одна рука, которая ставит блоки и убирает свидетелей.

От кольца на безымянном пальце шло тепло. Мелкое, вибрирующее, не снаружи, а по кости, через фаланги, через запястье, глубже, в ту часть тела, где жил магический источник, и источник отвечал, гулко, изнутри, как отвечает струна, когда рядом берут нужную ноту.

Я потянул руку к визитке.

Пальцы зависли над плотным картоном, в сантиметре, и я уже чувствовал, как от неё идёт что-то, тёплое, густое, незнакомое по плотности, раньше такого не было, раньше я ловил только эмоции и отголоски, а сейчас…

— Ну что ж ты там прячешь, Ворожцов, — сказал я вслух.

Чешир посмотрел на меня снизу вверх, и по моим ощущениям этот кот улыбался.