Я начал с вопроса.

— Прежде чем я что-то расскажу, — произнес я, и голос мой прозвучал невозмутимее, чем я ожидал, — объясните мне одну вещь. Мою дверь только что снесли. Замок, косяк, штукатурка — все это испорчено. Мне казалось, что Канцелярия умеет стучать.

Дознаватель не шелохнулся. Папка лежала на его коленях, пальцы на ней, корпус прямой. Он выдержал паузу, и я засёк её длину, два с половиной удара моего пульса, профессиональная пауза, рассчитанная на то, чтобы собеседник начал заполнять тишину сам. Я не стал.

— Стандартная процедура, — пояснил он наконец, и в голосе мелькнуло что-то похожее на усталость, системную, выношенную годами работы в структуре, где слово «стандартная» означает «так надо, потому что однажды кого-то убили, пока мы стучали». — Когда дело касается аристократов определённого ранга и закрытых инцидентов с множественными жертвами, мы входим с полным протоколом безопасности. Подавитель, группа захвата, контроль периметра.

— Множественные жертвы, — повторил я. Слова легли на язык с привкусом арены, металла и чужой крови, и я сглотнул.

— Вы понимаете, о чём я.

— Я понимаю. Но мне всё ещё интересно, зачем пять стволов в моём офисе.

Ворожцов чуть наклонил голову. Движение мелкое, точное, скорее птичье, чем человеческое, и я отметил, что у него шея двигается отдельно от корпуса, свободно, будто позвонки привыкли к частым поворотам, годами кабинетной работы, допросов, наблюдения через стекло.

— Потому что люди, которые побывали там, где побывали вы, имеют свойство умирать, — сказал он, и это было первое предложение за весь разговор, которое прозвучало по-человечески. — Или их убивают. Или они решают, что молчание безопаснее, и тогда приходят те, кто считает иначе. Мы здесь в том числе для вашей защиты. Если кто-то решит напасть на вас или на нас во время разговора, мои люди среагируют. Если нет, они будут стоять в коридоре и делать вид, что их не существует. Выбор за вами.

Я посмотрел на бойцов. Четверо по углам, пятый в дверях. Подавитель гасил магию, и от этой мёртвой зоны вокруг головы тянуло нудной, давящей пустотой, как от бетонной стены, которая стоит там, где раньше было окно.

— Выбор за мной, — повторил я, и мой голос стал чуть жёстче, я это почувствовал, горло сузилось, голосовые связки натянулись. — Тогда пусть выйдут. Все, кроме вашего подавителя. Его я понимаю. Остальные мне мешают думать.

Серые глаза дознавателя остановились на мне. Я увидел то, что видел у хороших следователей, когда они оценивают, стоит ли дать собеседнику иллюзию контроля, зрачки чуть сместились вправо, к виску, микродвижение, которое в нейропсихологии связывают с доступом к процедурной памяти. Он прикидывал. Взвешивал. Через секунду решил.

— Барсук, — сказал он, не поворачивая головы. — Периметр. Коридор и лестница. Двое внизу, двое у двери. Гриша остаётся.

Бойцы двинулись. Я услышал шорох тактических жилетов, лёгкий стук приклада о подсумок, скрип берцев по линолеуму. Четверо вышли за двенадцать секунд, я считал, дверь закрылась за ними мягко, почти вежливо, и в офисе стало тише. Подавитель, которого Ворожцов назвал Гришей, остался в углу у окна, неподвижный, с лицом за забралом. От него по-прежнему шла волна, глухая, ватная, от которой зубы сводило на верхней челюсти, мелко и противно, как от фольги.

«Этот, у окна, неприятный, — сказал Чешир. — Он гасит меня. Я его за это ненавижу. Но он хотя бы молчит и не двигается. Другие пахли адреналином. Этот пахнет пустотой. Как дыра в воздухе.»

Дознаватель проследил мой взгляд в сторону Чешира, который сидел на стуле, обвив хвостом лапы, и смотрел на подавителя с тем выражением, с каким коты смотрят на закрытую дверь: терпеливо, с обещанием будущих неприятностей.

— Ваш кот, — констатировал Ворожцов.

— Мой кот.

— Необычный?

— Обычный, — сказал я. — Чёрный, с белым пятном. Любит паштет. Ненавидит закрытые двери.

Ворожцов задержал взгляд на Чешире ровно на секунду, я отмерил, и в этой секунде уместилось то, что опытные люди умеют делать одним взглядом: запомнить, каталогизировать, отложить на потом. Он знал, что кот непростой. Я знал, что он знает. Мы оба знали, что разговор об этом будет позже, и оба молча согласились, что сейчас это не главное.

— Давайте к делу, — сказал Ворожцов, и голос снова стал рабочим, сухим, как бумага, которую он держал на коленях. — Арена. Начнем с самого начала. Как именно вас забрали? Опишите все, что можете.

Я выдохнул. Рёбра справа отозвались щелчком, привычным уже, и я подвинулся в кресле, чтобы перераспределить давление. Левая сторона взяла вес, правая отпустила, и дышать стало легче, хотя все уже давно не болело, но почему-то тело все равно отвлекалось на несуществующую боль на уровне инстинкта.

— Это был вечер, — начал я. — Я выходил отсюда, из этого самого офиса. Шагнул на улицу, закрыл дверь за спиной, и в ту же секунду получил удар по голове. Тяжёлый, тупой, сзади, в затылок. Я не увидел кто, не увидел чем. Скрутили моментально, руки заломили, затащили в машину. Мешок на голову, тряпка с химией на лицо. Потерял сознание секунд через тридцать, может быть, быстрее.

Я замолчал. Ворожцов не торопил, но я видел, как его правая рука, лежавшая на папке, чуть сместилась: указательный палец выпрямился и лёг вдоль обложки. Жест нетерпения, спрятанный в привычку, маленький тик, который выдавал, что внутри этого человека идёт работа, и работа требует материала.

— Очнулся в темноте, — продолжил я. — Связан, подвешен вниз головой. Повязка на глазах, кляп во рту, верёвки на руках. Помещение определить не мог, видел только темноту. Потом снова пошел газ, усыпляющий, через вентиляцию. Второй раз очнулся уже в камере, лёжа на полу. Стены бетонные, потолок низкий, дверь металлическая. Температура градусов четырнадцать-пятнадцать, влажность высокая. Подвальный уровень, по ощущениям.

Ворожцов слушал. Я видел по его лицу, что он запоминает, выстраивает схему, и каждый мой факт ложился в эту схему как кирпич в стену, точно, ровно, с подгонкой.

— Через какое-то время динамик в камере заговорил. Это был мужской голос, отлично поставленный, отполированный, привыкший к аудитории. Он объяснил правила. «Игры». Приз сто миллионов. Секретный приз от спонсоров. Условие одно: убей или умри.

Я произнёс это, и во рту стало сухо. Я потянулся к кружке на столе, поднял её, глотнул. Кофе давно остыл, горький, плотный, и от холодного кофе по пищеводу прошла волна, неприятная, стягивающая.

— Ведущего вы видели? — спросил Ворожцов.

— Голос из динамика, это все, что у меня было, — ответил я. — Камеры по углам, динамики на стенах. Физически его перед собой я ни разу не видел. Он управлял происходящим дистанционно, как режиссёр за стеклом.

Ворожцов кивнул. Один раз, короткий наклон подбородка, и я почувствовал, что этот ответ лёг в его картину правильно, подтвердил что-то, что он уже знал или подозревал.

— Здание, — сказал он, направляя допрос дальше. — Опишите.

Я закрыл глаза на секунду. Вернулся туда мысленно, и тело вспомнило раньше головы: запах бетона, хлорки, пота, машинного масла. Холод стен под ладонью. Гулкие коридоры, в которых каждый шаг отдавался эхом.

— Большое, — сказал я, открывая глаза. — Промышленного типа. Несколько уровней, коридоры широкие, потолки высокие. Бетон, металлические двери, кое-где другая фурнитура, более дорогая, значит, зоны разного назначения. Камеры наблюдения через каждые пятнадцать-двадцать метров, динамики. Охрана в масках, керамических, вооружена. Маршруты отработаны, синхронные движения, значит, они проходили эти коридоры много раз. Место используется регулярно.

«Я знаю, где это здание, — сказал Чешир, и голос был тихим, сосредоточенным, как у кота, который следит за мышью через щель. — Я шёл по твоему следу. Через весь город, потом за город. Женя был со мной. Мы дошли. Большое здание, промзона, забор, охрана. Внутрь я не попал. Но место я помню. Дорогу помню. Каждый поворот.»

Я не стал передавать это Ворожцову. Пока что.

— Вентиляция там работала, — добавил я. — Принудительная, промышленная. Запах машинного масла, значит, где-то рядом техническая зона или гараж. Здание за городом, скорее всего. Масштаб слишком большой для городской застройки, и при этом ни одного окна. Ни одного. Я за всё время пребывания ни разу не видел дневного света.

Ворожцов сделал что-то, чего я не ожидал. Он достал из внутреннего кармана пиджака ручку, тонкую, серебристую, и начал писать прямо на обложке папки, мелким, убористым почерком. Я смотрел на его пальцы: быстрые, точные, мозоль на указательном двигалась по бумаге привычно, тело помнило эти движения лучше, чем голова.

— Участники, — сказал он, не поднимая глаз.

— Двенадцать человек на арене. Ведущий предложил сократить до десяти, хотел, чтобы двое «пожертвовали собой» добровольно. Никто не вышел. Тогда нас разбили на команды и начали бои. Арена круглая, бетонная, с прожекторами по периметру. Пустая. Ни трибун, ни зрителей, ни аудитории. Голос ведущего шёл через динамики, треск колонок между фразами, иногда помехи. Охрана стояла парами у дверей, откуда выводили бойцов, маски керамические, вооружены. Больше на арене никого. Если кто-то смотрел, то через камеры, из другого помещения.

Ворожцов перестал писать. Ручка замерла над папкой, и я увидел, как его брови сдвинулись на полмиллиметра, та самая микрореакция, которую тренируют годами, чтобы давить, и годами, чтобы прятать.

— Пустая арена, — повторил он. — Голос через динамики. Камеры. То есть зрители были, но дистанционно.

— Я не могу это утверждать, — сказал я. — Могу утверждать, что на арене их не было. Что было за стенами и за камерами, я не знаю. Из двенадцати я знаю двоих по имени. Девушка, Яна. Маг холода. Собранная, серьёзная, физически подготовлена, оценивала ситуацию трезво. И парень, Игорь Петров. Капитан второй команды, боевой маг. Держал себя как человек, который привык к командованию.

Он записал оба имени. Я видел, как ручка прошла по бумаге дважды, с нажимом, подчеркнул.

— Других имён нет?

— Нет. Я про себя дал прозвище второму противнику, «Бык», здоровый, тяжёлый, маг, использовал усиление тела. Остальных запомнил по внешности и по бою, имён не называли. Зато ведущий назвал меня. Публично, через динамики, перед всеми участниками. Объявил, что среди двенадцати бойцов один аристократ, барон, и показал на меня.

Ворожцов поднял глаза от папки. Посмотрел на меня, и в серых глазах я прочитал расчёт, расчёт человека, который складывает мозаику и только что нашёл ещё один фрагмент.

— Вас намеренно выделили перед остальными, — сказал он.

Я кивнул, и в груди снова шевельнулось что-то, тяжёлое, похожее на тошноту, но глубже, в том месте, где хранится злость, которую я загнал внутрь ещё на арене и с тех пор не выпускал.

— Это было частью шоу. Манипуляция участниками. Настроить людей против меня, создать мишень. Те, кто организовал арену, знали, кто я. Знали до того, как меня похитили.

— Вы дрались? — спросил он.

— Два боя. Первый против боевого мага из команды Петрова, огненный тип. Второй против Быка. Оба закончились. Я выжил. Они нет.

Я произнёс это и почувствовал, как пальцы правой руки дёрнулись, непроизвольно, рефлекс.

Ворожцов смотрел на мои руки. На пальцы, которые я сжал в кулак и разжал, медленно, контролируя тремор.

— У меня были ожоги от первого боя, — пояснил я. — Маг огня был моим противником. Достал меня дважды, прежде чем я его положил.

— Как? — голос Ворожцова стал чуть плотнее, вопрос профессиональный, и я понял, что ему нужно знать методы, потому что это часть его картины.

— Подготовкой, — сказал я. — Тело помнит.

Я не стал уточнять, какая подготовка, чья и когда. В моём деле в Канцелярии значилась академия полиции, диплом с отличием и лицензия частного детектива, выданная два месяца назад. Двадцать один год, ни одного дня службы. Всё остальное лежало в той части памяти, которую я не собирался класть на стол ни Ворожцову, ни кому-либо ещё.

Ворожцов закончил писать, положил ручку на папку и переплёл пальцы. Поза сменилась: он перешёл из режима сбора информации в режим, который я знал, режим обмена. Сейчас он начнёт давать мне что-то, чтобы получить больше.

— Роман Аристархович, — сказал он, и интонация сдвинулась, стала чуть мягче, ровно настолько, чтобы я почувствовал смену фазы. — Я вам расскажу кое-что. И мне нужно, чтобы вы внимательно выслушали.

Я кивнул.

— Мы узнали об этих «играх» от одного человека. Бывший охранник объекта. Он вышел на нас сам, через посредника, пять дней назад.

Пять дней. Я прикинул в голове. Пять дней назад я был на арене. Этот охранник вышел на Канцелярию практически одновременно с событиями, может быть, даже раньше, чем я вернулся.

— Все остальные, кого мы пытались опросить, — продолжил Ворожцов, и его голос стал тяжелее, с той густотой, которую я слышал у людей, которые описывают вещи, от которых им самим тошно, — отказываются говорить. Все до единого. Бойцы, обслуга, охрана, если мы выходили на кого-то из них. Все утверждают, что ничего подобного не происходило. Что мы выдумываем. Что никакой арены не было.

Я почувствовал, как позвоночник холодит. Медленно, сверху вниз, от затылка к пояснице. Люди, которые все до единого отрицают реальность события, при котором присутствовали. Массовое «ничего не было». Это пахло тем же, чем пахли налётчики Карловой, и я зафиксировал эту мысль, убрал внутрь, в ту часть головы, где складировал вещи, которые нельзя произносить вслух в допросной.

— Вы аристократ, — сказал Ворожцов. — Барон Крайонов. Вы давали клятву Империи при получении титула. Вы понимаете, что это означает.

Я понимал. Клятва Империи привязывала аристократа к определённому набору обязательств, среди которых было одно, которое сейчас играло Ворожцову на руку: обязанность содействовать расследованиям Канцелярии и давать правдивые показания. Нарушение грозило лишением титула, конфискацией имущества и, в определённых обстоятельствах, вещами похуже.

— Понимаю, — сказал я.

— Вы единственный аристократ, который, по нашим данным, был на этой арене, — продолжил Ворожцов. — И вы единственный, кому мы можем задать вопросы с гарантией, что ответы будут правдивыми. Потому что если вы солжёте, вы потеряете всё, что только что получили.

Он сформулировал это ровно, как прогноз погоды: завтра дождь, послезавтра снег, и если вы соврёте под клятвой, ваш титул сгорит. Именно эта будничность делала его слова тяжелее любого крика.

«Он прав, — сказал Чешир, и голос был серьёзным, собранным, ёрничанье куда-то делось. — Ты знаешь, что он прав. Расскажи, что знаешь. Скрывать нечего. Но скажи ровно столько, сколько знаешь, и ни словом больше. Не додумывай за него. Он додумает сам, и додумает лучше, чем ты подставишь.»

Я посмотрел на Ворожцова. Два профессионала, один стол, одна кружка холодного кофе и один кот, которого дознаватель записал в графу «разберёмся потом». Ситуация, при которой нормальные люди нервничают, а ненормальные, вроде меня, начинают работать чётче.

— Я не собираюсь врать, — сказал я. — У меня нет причин. Я был похищен, принуждён, дрался, убил двоих, получил ожоги и вернулся. Мне хочется, чтобы те, кто это организовал, ответили. Если Канцелярия может это сделать, я готов помогать.

Ворожцов чуть прищурился. Короткое сужение век, едва заметное, и я считал это движение, как считывал до этого каждое: он оценивал мою искренность. Через секунду он принял решение, и по его плечам прошло микрорасслабление, лопатки чуть опустились, грудная клетка расширилась на один вдох глубже обычного. Он мне поверил. Или решил поверить на время.

— Охранник, который на нас вышел, — сказал Ворожцов, и теперь его голос стал другим, глуше, с тем качеством, которое появляется у людей, когда они говорят о вещах, которые их задели. — Бывший сотрудник охраны объекта. Работал там несколько месяцев, по контракту. Вышел на нас через посредника, согласился дать показания.

Он замолчал. Пауза была другой, чем предыдущие, не рабочая, не манипулятивная. Пауза человека, который подбирает слова для описания чего-то, от чего горло сжимается.

— Допрос проводила моя группа, — продолжил он. — Я лично не присутствовал. Читал отчёт. Охранник начал говорить. Описывал структуру, уровни, маршруты. Когда дошёл до организаторов…

Ворожцов остановился. Я видел, как его челюсть сжалась, мышцы на скулах вздулись и опали, короткое непроизвольное движение, которое он подавил.

— Он сказал слово «спонсоры», — продолжил Ворожцов. — И в ту же секунду откусил себе язык.

Тишина в офисе уплотнилась. Я почувствовал её физически, давлением на барабанные перепонки, как при перепаде высоты, и сглотнул, чтобы выровнять.

— Захлебнулся кровью, — сказал Ворожцов. — Мои люди пытались оказать первую помощь. Не успели. Он умер на месте.

Я смотрел на Ворожцова и видел, как под профессиональной маской, под серым костюмом, под сухим рабочим голосом проступает злость. Тяжёлая, давняя, похожая на мою, на ту, которая после арены, на ту, которая после допросов в прошлой жизни, когда ты сидишь напротив человека и знаешь, что его сломали раньше, чем ты дотянулся, и ничего нельзя сделать, потому что ломатель далеко и хорошо прикрыт.

— Ментальная магия, — сказал я.

Ворожцов поднял глаза. В серых радужках что-то сдвинулось, короткая вспышка, похожая на удивление, которая тут же погасла.

— Вы знакомы с этим?

Голова заработала. Внутри, в том отсеке, где я складировал вещи, которые нельзя произносить вслух, зашевелилось. Налётчики Карловой. Трое задержанных, которые при допросе пытались убить себя. Один бился головой о стену. Второй прикусил язык. Третий просто отключился, сел и ушёл в себя. Виталий Сергеевич рассказывал мне об этом сегодня. Три случая, одинаковая картина, одна и та же схема.

Я зафиксировал четвёртый случай. Охранник арены. Слово «спонсоры» как триггер. Язык. Кровь. Смерть.

Четыре случая, разные люди, разные места, одна техника. Ментальный маг, который ставит блоки в головы людям, программу самоуничтожения, которая срабатывает при попытке выдать определённую информацию. Один маг на всех, или сеть, но метод один, почерк один, и если Ворожцов знал про охранника, а я знал про налётчиков, то нитки вели к одному клубку.

Я чуть не сказал это вслух. Язык дёрнулся, и я его прикусил, буквально, зубы сжали кончик языка, коротко, больно, и вернули контроль. Информацию о налётчиках Карловой я получил от Виталия Сергеевича сегодня, в разговоре, и ещё толком не обдумал. Делиться ею с Канцелярией прямо сейчас, в первые минуты допроса, до того, как я сам разобрался в связях? Глупо. Опасно. Преждевременно.

— Слышал про подобное, — сказал я осторожно. — Ментальные блоки, программы самоуничтожения. В теории. Редкая магия. Штучные специалисты. Единицы на всю Империю.

Ворожцов смотрел на меня. Внимательно, прицельно. Я видел, как его глаза считывают моё лицо, микровыражения, линию рта, зрачки. Он понял, что я сказал меньше, чем знаю. Хороший дознаватель всегда это понимает. Но он принял, и по тому, как его ручка снова легла на папку, параллельно обложке, ровно, точно, я понял, что он запомнил и вернётся к этому позже.

— Наши специалисты подтвердили, — сказал он. — Следы ментального воздействия. Глубокого, многослойного. Тот, кто это делал, работал профессионально. Снять блок, по оценке нашего мага, практически невозможно, рассудок носителя разрушается раньше, чем удаётся извлечь информацию.

Я кивнул. Та же оценка, что у мага Карловых. Совпадение, которое совпадением быть не могло.

«Один маг, — сказал Чешир в моей голове, и голос был тихим, хриплым, настороженным. — Один маг на всех. Чувствуешь? Те, кого держала княжна, и этот охранник. Одна рука. Одна голова. Большая голова, Рома. С такими не играют. Таких обходят стороной.»

Я промолчал. Чешир был прав. Ментальный маг такого уровня, способный работать с несколькими людьми одновременно, ставить блоки, которые держатся под давлением допроса и убивают носителя при активации, стоил дороже, чем вся моя новоприобретённая баронская жизнь вместе с поместьем, кольцом и кристаллом. Такие маги принадлежат родам. Верхним. Тем, которые могут себе позволить содержать штучного специалиста, оплачивать его работу и защищать от любых попыток перехвата.

Круг сужался.

Ворожцов подождал. Дал мне минуту тишины, в которую я уложил три мысли, четыре вопроса и одно решение: не говорить про Карлову сейчас. Потом.

— Роман Аристархович, — сказал он. — Мне нужно больше деталей по зданию. Всё, что вы запомнили. Запахи, звуки, расстояния, время переходов между зонами. Любая мелочь может оказаться существенной.

Я закрыл глаза. Вернулся туда.