Чешир мурчал на стуле, и звук держал меня на поверхности.

Я сидел за столом и смотрел на конверт из папки Карловой. Полтора миллиона наличными — толстый, плотный, с купюрами, которые я пересчитал и убрал обратно. Конверт лежал рядом с блокнотом, и от него шло давление, знакомое каждому, кто держал в руках сумму, требующую решения.

Я мысленно вернулся к Якову и его цифрам — сто пятьдесят тысяч в месяц при минимальном штате, двести с поваром. Полтора миллиона хватит на десять месяцев, плюс ремонт первой очереди. Отвезти ему деньги — он запустит крышу, бойлерную, вернёт кого-то из бывших слуг.

Я открыл банковское приложение — два миллиона сто на счету. Деньги за ячейку отца, наследство, которое банк разморозил после оформления документов. Формально они мои, но для полного доступа нужно было ещё раз заехать в отделение, подписать активацию и привязать счёт к новой карте. Ещё одно дело в завтрашнюю колонку.

Я прикинул зарплатную ведомость — раскладывать расходы по строчкам меня научили ещё на офицерском жалованье.

Женя. Ксюша подняла эту тему утром, когда мы ехали в банк оформлять баронский счёт. Сказала между делом, глядя в окно — «Женя опять отказался от денег, ты в курсе?» Я был в курсе. После дела Змеевских я предложил ему долю, и он отмахнулся. А по дороге в банк сам рассказал — «Ром, у меня доставки прилетают, перегонки есть, мне хватает. Лучше ты развивай бизнес, офис открой нормальный, найми кого-нибудь толкового». Доставки. Перегонки. Мелкий ремонт. Заказы прилетали ему подозрительно вовремя и подозрительно удобно — от людей, которых он толком не знал, с коробками, в которых лежал один болтик или пакет документов на три листа. Я вспомнил ужин у его родителей — Александр Фёдорович и Любовь Васильевна за столом, и как они смотрели на сына, и как мать касалась его руки каждый раз, когда он протягивался за хлебом. Любовь этих двоих к единственному наследнику была видна из космоса. Доставки и перегонки шли от отца — через промежуточные контакты, через подставных людей, мелкими суммами, чтобы не задеть гордость сына, который ушёл из дома и сказал «я сам». Женя либо не замечал, либо делал вид. Ноль в моей ведомости.

Ксюша. Тридцать пять тысяч в месяц, наличными. Статья закрыта — ушла к Демиду. Она в то же утро, в машине, ещё долго ворчала — мол, так нельзя, люди должны получать деньги за работу, и Женя делает глупость, и я должен настоять. Я не настоял. Сейчас жалел об этом, хотя и не мог сказать точно — о чём именно.

Соня. Канцелярская зарплата, моих расходов ноль. По делу Змеевских она работала со мной, и я предлагал ей пять процентов от гонорара. Отказалась. Гордая — как и Женя, только по другой причине. Сказала, что принимать деньги от человека, к которому она прикреплена как представитель Канцелярии, будет выглядеть как взятка. Что это поставит под вопрос её объективность, и если кто-то узнает, ей придётся объяснять, почему она скрывала финансовые отношения с подопечным. Я понимал её логику, но от этого моя ведомость чище не становилась. Мне нужен был её номер, скорее всего Женя тоже наверняка обменялся с ней контактами, пока они вместе искали меня по городу. Записка в блокноте — «Соня — спросить номер у Жени».

Я подвёл итог — полтора миллиона от Карловой отдаю Якову, два на счету — моя подушка, как только активирую.

Я откинулся в кресле и потёр лицо ладонями. Кожа пахла кофе и дешёвым мылом из туалета в конце коридора — единственного на весь этаж, с текущим краном и лампочкой, которая мигала при каждом спуске воды. Через месяц мне стукнет двадцать один, и я до сих пор работаю в здании, где в сортире мигает свет.

Я оставался один. Помощницы нет, представителя Канцелярии нет. Теперь мне предстояло одновременно тянуть детектива, секретаря, бухгалтера и координатора, и каждая из этих ролей в прошлой жизни лежала на отдельном человеке, который получал за это зарплату.

А ведь Демид теперь знал всё, что знала Ксюша. Мои привычки, мысли, маршруты. Живая, обиженная информация, которая сейчас сидела в кабинете Мариарцева. Эта мысль лежала на дне желудка тяжёлой рыбой, и я старался не шевелить её — бесполезно, Ксюша ушла, и рыба осталась.

Я мысленно расставил завтрашние дела в колонку. Бутики Карловой — обойти серпуховскую точку. Номер Сони — спросить у Жени. Деньги Якову — отвезти конверт. Перезвон Кате — она ждала, и молчать дольше суток было нехорошо. Камеры в поместье — проверить зоны покрытия и записи. Колонка получилась длиннее, чем день, и я понял, что выбирать между ними — роскошь, которую моя ситуация позволить не могла.

Пришел вечер, и за окном солнце уже село. Я посмотрел в окно, небо над Серпуховом стало тёмно-синим, с розовой полосой у горизонта, и фонари зажглись, жёлтые, тусклые.

Я прикидывал два варианта, и каждый тянул в свою сторону.

Поехать в поместье. Разобраться с камерами — четыре монитора в кабинете подключены к системе, но я уехал оттуда, так и не проверив, какие зоны покрыты и какие камеры живые. Отдать Якову конверт, обсудить ремонт. Посмотреть записи.

Или поехать домой. Зайти в магазин. Десять банок пива, холодных, запотевших. Диван. Первая банка. Вторая. И так, пока этот день не размоется в тёплое гудящее пятно.

Тело голосовало за второй вариант громко, всеми суставами. Рёбра остаточно ныли после арены — справа, где Бык попал локтем, и при глубоком вдохе внутри что-то щёлкало, мелко и противно, как надломленная пластиковая линейка. Пальцы правой руки как будто до сих пор саднили от ожогов — кожа давно стянулась, но каждый раз, когда я сжимал кулак, мне казалось, что мне надели перчатку на размер меньше. Я заметил, что кручу в пальцах ручку — не пишу, просто кручу, старый рефлекс, когда мне нужно было чем-то занять руки, чтобы не сжимать их в кулаки.

Три дня назад меня похитили. Арена. Двое убитых. Ожоги. Вернулся — и с тех пор ни разу не остановился. Склад, Карлова, бутики, Ксюша, Демид, Майя, поместье, кристалл. Мозг — хорошая машина, но ресурс на исходе.

«Тебе нужно поесть, — раздался голос Чешира в моей голове, ленивый, густой. — Ты нормально не ел с утра. Люди, которые не едят, принимают глупые решения. Я это знаю, я кот. Когда я голодный, я однажды прыгнул на голубя, который оказался вороной. Плохое решение. Ешь.»

— Спасибо за мудрость.

«Пожалуйста. Мне полагается паштет за консультацию.»

Я потёр переносицу и потянулся к телефону — позвонить Жене, предупредить насчёт утра, — когда в коридоре за дверью раздался звук, от которого тело среагировало раньше мозга.

Я услышал тяжёлые шаги в коридоре — много, синхронные, с жёстким ударом каблука о бетон. Берцы. Четверо минимум, по ритму — пятеро. Быстро, собранно, без разговоров.

«Люди, — сказал Чешир, и голос стал плоским, острым, без лени. — Пятеро. Злые. Один пахнет магией. Сильно. Рома, это плохо.»

Я успел встать, и дверь офиса влетела внутрь.

Замок не выдержал. Дверь ударила в стену, штукатурка брызнула с косяка, и в проёме выросли силуэты — чёрная форма, шлемы с забралами из тёмного поликарбоната, тактические жилеты с подсумками. В офис влетел пот, оружейная смазка и что-то химическое, резкое, и я понял, что это магия, след от активированного заклинания, которое кто-то из них держал наготове ещё в коридоре.

Четверо вошли быстро, растеклись по углам. Первый встал у окна, перекрыл путь к стеклу и развернулся так, чтобы видеть мои руки. Второй ушёл к стене справа, контролируя боковой сектор. Третий занял позицию у пустого стола Ксюши, прямо напротив меня, ствол на уровне моей груди. Четвёртый шагнул за мою спину, и я услышал, как его берцы скрипнули на линолеуме в полуметре от моего затылка. Пятый встал в дверном проёме, широко, плечами перекрывая выход.

Я отметил оружие — короткие автоматы, компактные, с коллиматорными прицелами, приклады сложены. Городское оружие, для работы в помещениях. Перчатки на всех — чёрные, тактические, с открытыми пальцами. На поясах — фиксаторы для наручников, у двоих на бедре дополнительная кобура с пистолетом. Экипировка стоила денег, серьёзных денег, и каждый элемент был подогнан, притёрт, привычен — ни одной болтающейся лямки, ни одного расстёгнутого подсумка.

Левая рука ближнего бойца светилась оранжевым — устойчивое, контролируемое свечение, огонь, собранный в ладони и ждущий команды. Я видел, как пламя подрагивало в такт его дыханию, и от этого свечения тени в офисе сдвинулись, стали резче, глубже, и моя собственная тень на стене за спиной выросла вдвое.

Форма чёрная, без знаков на груди, на рукавах — нашивка, серебряный щит с рукой, держащей весы. Канцелярия. Только это были совсем не клерки с папками — силовое крыло, о котором я слышал краем уха и никогда не встречал.

Я прочитал четверых за две секунды. Спецназ, крепкие, обученные, стандартные. Дыхание размеренное, зрачки не расширены, пульс на шее у ближнего — ленивый. Рутина для них — вошли, зафиксировали, ждут команды.

Пятый — другой. Стоял неподвижно, руки вдоль корпуса. Я попытался прочитать его как остальных — по дыханию, по позе, по мелким движениям — и упёрся в стену. Лицо за забралом, тело закрыто бронёй, руки в перчатках. Ничего. Пустой силуэт в дверном проёме.

Подавитель. Пятый нёс на себе что-то, что гасило магию в радиусе. Я читал про подобные штуки в закрытых отчётах ещё до переноса — артефакт подавления создаёт зону, внутри которой магия перестаёт работать. Радиус зависит от мощности носителя. Стандартный, если я правильно помнил прочитанное, бил метров на пятьдесят-семьдесят.

«Я ослеп, — сказал Чешир, и голос был глухим, сдавленным, будто кот кричал через подушку. — Ничего не чувствую. Этот, у двери, гасит всё вокруг. Всё, Рома. На триста пятьдесят кошек вокруг — ничего. Пусто. Мёртво. Мне это очень не нравится.»

Я усмехнулся. Триста пятьдесят кошек — это было так по-чеширски, перевести расстояние в единицу измерения, которая имела для него смысл. Средняя длина кота — сантиметров двадцать восемь-тридцать без хвоста. Триста пятьдесят штук в ряд — это примерно сто метров. Мой кот измерял зону подавления магии в длинах собственного тела, и мне захотелось спросить — с хвостами или без, но пятеро вооружённых людей в моём офисе делали вопрос несвоевременным.

Я стоял посреди офиса с пятью стволами на мне, с огнём в руке бойца, с подавителем, который вырубил Дар, и мысль, которая всплыла из глубины, была настолько усталой, что я почти засмеялся.

Я подумал — этот день когда-нибудь закончится, или мне так и придётся стоять с поднятыми руками до утра?

Вдох. Выдох. Плечи вниз — демонстрация расслабленности. Руки на виду, ладони открыты.

— Рад приветствовать в детективном агентстве Крайонова, — размеренно сказал я. — Чем могу быть полезен, господа?

Стволы не дрогнули, огонь горел устойчиво, и я отметил, что шутки на этих ребят не действуют.

Я уловил из коридора другие шаги — одиночные, размеренные, туфли вместо берец, подошва с каблуком, мягкая. Человек, который шёл за штурмовой группой, как хирург за санитарами.

Он вошёл, и пятый боец отступил. Среднего роста, чуть за пятьдесят, сухое лицо, коротко стриженные седые волосы. Серый костюм без галстука, белая рубашка с расстёгнутой верхней пуговицей. На лацкане — маленький серебряный щит с весами. Папка в левой руке, тёмно-синяя.

Глаза. Светло-серые, с оценивающим спокойствием людей, которые разбирают собеседника на части до того, как он откроет рот. Я видел похожий взгляд у старика в Канцелярии, когда оформлял баронство — вкрадчивый, считывающий. Этот из той же породы. Только старик сидел за столом с чаем, а этот приехал с пятью автоматами.

— Господин Крайонов, — голос негромкий, с чёткой артикуляцией. Каждое слово отделено паузой. — Роман Аристархович.

— С кем имею честь?

— Ворожцов Ипполит Антонович. Особый приказ Имперской канцелярии, отделение дознания.

Я усмехнулся. Во-первых — «Особый приказ», словосочетание, которое я слышал один раз, мельком, в разговоре Виталия Сергеевича по телефону, и тогда пропустил. Во-вторых — «Ипполит Антонович». Настоящее имя, серьёзно? Человек, который приходит с пятью автоматами и боевым магом, представляется своим настоящим именем? Либо он настолько уверен в своей позиции, что ему плевать, либо имя — рабочий псевдоним, и настоящее лежит в другой папке, к которой у меня доступа нет.

«Без хвостов», — сказал Чешир в моей голове, отвечая на вопрос, который я так и не задал вслух.

Я фыркнул. Коротко, через нос, и тут же выровнял лицо, но было поздно, Ворожцов заметил.

— Вам смешно? — спросил он, и в голосе не было обиды, скорее профессиональное любопытство дознавателя, который фиксирует любую реакцию.

— Просто прикинул в голове, — ответил я. — Ваш подавитель гасит магию метров на сто вокруг. Серьёзная штука. Стандартные артефакты работают на пятьдесят-семьдесят, не больше.

Ворожцов посмотрел на меня чуть внимательнее, я заметил, как его зрачки сузились на долю миллиметра, оценивая.

— В Канцелярии других не держат, — сказал он без выражения.

— Без хвостов, — сказал я вслух, и это прозвучало настолько невпопад, что Ворожцов моргнул. Первая живая реакция за всё время разговора — короткое, быстрое моргание, которое он тут же спрятал обратно за профессиональную маску.

— Простите?

— Нет, ничего. Считайте, что я думаю вслух. Долгий день.

Я видел, как он мысленно сделал пометку — «субъект разговаривает с собой, возможные последствия стресса» — и решил, что пусть думает. Правда была хуже — субъект разговаривал с чёрным котом, который измерял расстояние в собственных длинах тела без учёта хвоста, и эту правду я собирался держать при себе до конца допроса и дальше.

— У нас к вам серьёзный разговор. По происшествию.

— Происшествий за последнюю неделю у меня штук пятнадцать. Уточните.

Ворожцов посмотрел на меня, и в серых глазах мелькнул интерес — короткий, профессиональный, как у энтомолога, которому попалось что-то новое.

— Арена. Подпольные бои. Ваше участие и последствия.

Арена. Внутри дёрнулось — коротко, больно, в том месте, где лежали воспоминания о крови и запахе горелой плоти. Я подавил.

— Мне проехать с вами или поговорим здесь?

Ворожцов окинул взглядом офис — стол, стул с Чеширом, окно, кружку Ксюши с надписью, пустой стол помощницы, конверт на столешнице. Его глаза фиксировали детали одну за другой, с жадностью человека, для которого обстановка — источник информации.

— Как вам будет удобно. Можем и здесь.

Дознаватель повернулся к бойцам, и я увидел, как его рот сложился в короткую, привычную команду.

— Барсук, работаем.

Подавитель среагировал первым — раньше, чем стволы ушли вниз. Я почувствовал это телом, всем сразу, как удар холодной воды в бассейне, когда прыгаешь с бортика и вода бьёт в грудь, в лицо, в каждую открытую точку кожи. Магия, которая фоном жила в моём теле с момента активации кристалла — тихий гул в костях, тепло кольца, всё это схлопнулось разом, как если бы кто-то дёрнул штепсель из розетки. Кольцо стало мёртвым металлом. Дар — тишина, плотная, ватная.

Человек в дверном проёме стоял неподвижно, и от него шла волна невидимая, но ощутимая кожей, как жар от печи. Его руки мерно двигались вдоль корпуса, пальцы чуть растопырены, и я понял, что он не просто нёс артефакт, он сам был артефактом, живым генератором подавления, человеком, чей дар заключался в том, чтобы гасить чужие.

Бойцы среагировали на команду мгновенно — стволы вниз, к бёдрам. Огонь в руке ближнего погас, оранжевое свечение втянулось в ладонь, как вода, уходящая в песок. Двое отступили к стене, двое к двери. Движения синхронные, отрепетированные до автоматизма, я насчитал три секунды от команды до полной перестройки позиций, и это было впечатляюще. В моём прошлом мире хороший спецназ укладывался в пять.

«Главный — опасный, — сказал Чешир. — Спокойный. Спокойные опаснее злых. Злые ошибаются, спокойные — никогда.»

Ворожцов прошёл к стулу для клиентов, сел, положил папку на колени. Движения экономные — ноги вместе, спина прямая, руки на папке. Поза человека, который собирается слушать и контролировать каждую секунду.

Я сел за стол. Между нами — метр двадцать столешницы, блокнот, кружка и конверт, который Ворожцов окинул коротким взглядом и запомнил.

— Слушаю, — сказал я.

Ворожцов открыл папку, и я увидел внутри несколько отпечатанных листов, которые он доставать не стал, держал на коленях как опору.

— Роман Аристархович. Четыре дня назад вы были похищены от вашего офиса. Доставлены в неизвестную локацию. Принуждены к участию в подпольных боях, в ходе которых погибли люди. Затем возвращены. Верно?

— В общих чертах. Детали могут отличаться от ваших.

— Детали — это то, зачем я здесь, — в голосе мелькнуло тяжёлое, выношенное терпение. — Расскажите с начала. Всё, что помните.

Дар молчал, и мне оставалось то, что было со мной задолго до любой магии — глаза и десять лет допросных комнат в прошлой жизни. Я посмотрел на Ворожцова и начал читать. Серые глаза — неподвижные, внимательные, зрачки одинаковые, признаков адреналина нет. Он не волновался. Морщины у рта глубокие, вертикальные — от привычки сжимать челюсть, годами, десятилетиями. Человек, который держит лицо как профессию. Руки на папке лежали расслабленно, но я заметил мозоль на указательном правой — от ручки, от многолетнего письма. Протоколы, отчёты, допросы. Этот человек записал столько чужих показаний, что мозоль стала частью его тела.

Он ждал. И в этом ожидании давления было больше, чем в пяти автоматах полминуты назад, автоматы угрожают, а ожидание приглашает, и приглашение опаснее, ты сам решаешь принять его или нет, и эта иллюзия выбора делает людей разговорчивыми.

Я знал эту технику. Я сам ею пользовался. И от того, что кто-то другой применял её ко мне, на языке появился привкус горькой иронии — качели, на которых я обычно сидел сверху, качнулись.

«Расскажи ему, — сказал Чешир, и голос был тихим, настороженным. — У этого глаза как у старой кошки. Видели всё. Удивить нечем. Но и врать ему не надо — почует.»

Я откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе — поза, которую сам использовал на допросах, когда хотел показать открытость. Зеркальный приём — он ждал, я расслабился. Он сидел прямо, я откинулся. Контраст, который говорит допрашивающему «я не боюсь» и одновременно «я готов сотрудничать». Ворожцов, я видел это по его глазам, считал мою позу и оценил, уголок рта дрогнул на миллиметр, и это было признание одного профессионала другим.