Она уйдёт к Демиду. Будет работать с документами, получать зарплату, чувствовать себя нужной и стабильной. Демид получит помощника, который знает мои привычки, мои маршруты, мой распорядок. Бонус, о котором он, безусловно, думал, предлагая ей эту работу. Ксюша — информация. Живая, дышащая, обиженная информация, которая будет сидеть в офисе Мариарцева и отвечать на вопросы о Крайонове, потому что отвечать на вопросы начальника — часть работы.

«Она вернётся, — вклинился Чешир между глотками, и паштет хлюпнул. — Через три дня. Максимум неделю. Они все возвращаются. Я знаю, я кот. Кошки уходят и приходят. Люди тоже.»

— С чего ты взял?

«Она пахла обидой. Обида — временный запах. Проходит. Как рыба на третий день. А потом остаётся привычка. А привычка пахнет этим офисом, твоим кофе и моим паштетом. И ей без этого запаха станет плохо.»

Мысль была глупая, кошачья, построенная на запахах и инстинктах, и в ней было больше правды, чем я готов был признать.

Я подошёл к стулу, который Демид переставил к окну, взял его и вернул на место — к стене, рядом с вешалкой и журналами. Поставил ровно, как стоял до прихода Мариарцева. Мелочь. Глупая, бессмысленная мелочь, от которой мне стало чуть легче, как бывает, когда возвращаешь вещи на место после того, как кто-то чужой трогал твоё пространство без спроса.

Сел обратно за стол и потёр переносицу — жест, который я подцепил из флэшбека с отцом и теперь не мог отделаться от него, как от привязчивой мелодии.

В голове начал собираться список. Привычка, въевшаяся за двадцать лет — когда мир разваливается, раскладывай его по пунктам, и хаос становится задачами.

Карлова. Бутики. Завтра утром. Виктория Евгеньевна ждёт результатов, и её «завтра» звучит как приказ.

Склад. Четыре миллиона. Неделя до следующего контакта.

Ксюша ушла к Демиду. Информационная дыра. Держать в голове, что всё, известное Ксюше, теперь известно Мариарцеву.

Катя — «не по делу», но перезвонить обязательно, потому что у Кацов «не по делу» обычно означает ровно противоположное.

И тут мой мозг зацепился за пустое место — как нога за порог в темноте.

Соня Игоревна, представительница Канцелярии, прикреплённая к моему делу. Она должна была прийти сегодня. Каждый рабочий день, с момента прикрепления, она появлялась в офисе к десяти утра, садилась за маленький стол у стены, раскладывала бумаги и работала молча, пока я не начинал разговор. Ровная, вежливая, с осанкой, от которой у меня иногда болела спина за компанию. Сегодня — четверг. Рабочий день. Я уехал к Карловой утром и не вернулся к обеду. Не вернулся к двум. Не вернулся к трём. Она могла прийти, подождать, уйти. Или не прийти вовсе, если ей сообщили, что меня нет.

Кто мог сообщить? Ксюша. Ксюша, которая знала расписание, отвечала на звонки и принимала посетителей. Ксюша, которая теперь ушла к Демиду и забрала с собой связь.

Я достал телефон и открыл контакты. Пролистал вниз, до буквы «С». Серёга. Серпуховская аптека. Савелий — записан на всякий случай после ресторана. И всё.

Сони не было в моём телефоне, и от этого осознания по спине прошёл неприятный холодок.

Я замер, глядя на экран, и ощущение было такое, будто я полез в карман за ключами и обнаружил пустоту. Соня Игоревна, мой официальный представитель Канцелярии, человек, который мог ездить со мной на выезды, присутствовать при допросах и оформлять протоколы, и у меня не было её номера. Все контакты шли через Ксюшу. Ксюша должна была звонить, назначать встречи, Ксюша координировала расписание. Я жил в системе, где мой помощник был единственным мостом между мной и Канцелярией, и теперь этот мост рухнул, а я стоял на берегу и смотрел в воду.

Можно было бы позвонить Ксюше и попросить номер. Технически — можно. Она бы дала, скорее всего, потому что злость злостью, но рабочие контакты — это рабочие контакты. Только я представил, как набираю её номер через десять минут после того, как она хлопнула дверью, и какую интонацию услышу в ответ, и понял, что сегодня — точно нет. Завтра. Или через Канцелярию напрямую — зайти, представиться, попросить контакт прикреплённого сотрудника. Бюрократия, бумаги, время, но зато без Ксюшиных слёз и без Демида в качестве посредника.

А ведь Соня могла и беспокоиться. Я не выходил на связь с утра. Для человека, работающего «по процедуре», моё молчание означало либо халатность, либо проблему. И Соня Игоревна, с её привычкой к порядку и регламенту, наверняка уже написала в рабочий журнал что-нибудь вроде: «Барон Крайонов не вышел на связь. Меры: ожидание информации от помощника К. Витальевны.» А помощник К. Витальевна только что уволилась. Круг замкнулся.

Я записал в блокнот: «Соня — взять номер. Завтра, через Канцелярию.» Подчеркнул. Закрыл блокнот.

За окном Серпухов жил своей жизнью — машины, прохожие, собака на поводке у фонаря, старуха с авоськой, пересекающая дорогу с той медлительной уверенностью, от которой водители притормаживали молча, понимая, что спорить бесполезно. Солнце висело над крышами, тёплое и рыжее, как апельсин в руке — до заката ещё часа три, и свет падал в окно косыми полосами, рисуя на полу офиса прямоугольники, медленно сдвигавшиеся к стене.

Мой взгляд переполз через дорогу, к кофейне. Витрина светилась, дверь то открывалась, то закрывалась, впуская и выпуская людей. Внутри мелькал силуэт парня-подменщика за стойкой, и от этого зрелища меня снова кольнуло — тихо, в самой глубине, где обычно лежат мысли, до которых не хочется дотрагиваться.

Майя. Номер в моём смартфоне, записанный двадцать минут назад.

Я достал телефон, нашёл номер и посмотрел на экран. Десять цифр, белые на чёрном фоне, и за ними стоял человек, которого я видел каждую неделю через стойку кофейни и которого знал ровно настолько, чтобы заметить, что ей плохо.

В начале решил отписаться Жене.

' Я уже в городе, можешь не приезжать, сегодня сам, я в относительном порядке.'

Ответ пришел молниеносно.

' В относительном?'

«При встрече — расскажу.»

«Ок.» Короткий ответ, но на душе стало легче. Женя не лез туда, куда не нужно было, и я был бесконечно рад ему за это.

Бариста. Позвонить — простое действие, набрать номер, дождаться гудка, сказать… что? «Привет, я тот мужик с котом, который берёт американо без сахара, ты сегодня не вышла на смену, и я переживаю?» Звучит как начало плохого фильма. Или как начало разговора, после которого она повесит трубку и внесёт мой номер в чёрный список.

Я прокрутил в голове варианты. Профессиональная деформация — каждый разговор, даже личный, мой мозг раскладывал на тактику, как шахматную партию. Первый ход определяет всё. Слишком формально — отпугнёт. Слишком тепло — насторожит. Слишком прямо, «я вижу, что тебе плохо» — закроется, как моллюск от прикосновения. Нужен повод, лёгкий, бытовой, который не требует от неё ничего, кроме «да» или «нет», и при этом оставляет дверь открытой.

Я мужик из офиса через дорогу. Захожу за кофе. Имя знаю с бейджика. Номер получил от коллеги, легально, в рамках беспокойства. Заход простой — «вас не было, подумал узнать, как дела». Не давить. Дать ей пространство соврать. Если соврёт — принять, не ловить, не тыкать в ложь. Показать, что я безопасен. Что от меня можно отмахнуться, и я уйду. Что я не из тех, кто лезет без спроса.

А потом — коротко, между делом — упомянуть, чем занимаюсь. Не навязывать. Просто оставить информацию, как визитку на стойке. Если ей нужна помощь — она будет знать, где искать. Если не нужна — мой звонок останется вежливым жестом соседа, который обратил внимание на пустую смену.

Чешир поднял голову от вылизанной миски и посмотрел на телефон в моей руке.

«Звонишь?»

— Думаю.

«Это у тебя обычно долго. Просто набери номер. Если что-то пойдёт не так, я мяукну в трубку. Люди размякают от кошачьих звуков. Проверенный метод.»

— Спасибо. Обойдусь.

«Как хочешь. Но предложение в силе. Я профессионал.»

Я набрал номер. Гудок. Длинный, ровный. Второй.

На третьем гудке что-то щёлкнуло, и в моей трубке появилось дыхание — прерывистое, настороженное, дыхание человека, видящего незнакомый номер и решающего, стоит ли отвечать. Я чувствовал эту паузу физически — секунда, две, и успел подумать, что она сейчас смотрит на экран, на незнакомые цифры, и её палец колеблется между зелёной и красной кнопками.

— Алло? — Женский голос, тихий, с хрипотцой, которая бывает после слёз или после ночи без сна.

— Добрый вечер, — сказал я, осознанно выбирая мягкий, ровный тон, из которого я убрал всё лишнее — деловитость, напор, иронию. — Меня зовут Роман. Я из офиса через дорогу от кофейни, захожу к вам за американо. Вас сегодня не было на смене, и я подумал позвонить, узнать, всё ли в порядке. Номер дал ваш коллега, надеюсь, вы не против.

Пауза. Длинная, шесть секунд. Я слышал, как она дышит — вдох, выдох, ещё вдох, чуть глубже, и в этом дыхании было то, что я распознавал мгновенно: человек пытается удержать контроль над голосом, прежде чем ответить.

— Роман? — Голос стал чуть твёрже, как у человека, зацепившегося за знакомое. — Вы… вы тот, с котом? Вы заходите с чёрным котом, садитесь у окна, и кот сидит на столе.

Я усмехнулся про себя. Мужчину с котом запоминают мгновенно, потому что это зрелище выходит за рамки привычного, и мой мозг машинально отметил, что Чешир работает как маркер узнаваемости лучше любой визитки.

— Да, я тот, с котом.

Чешир, услышав упоминание себя, поднял голову, навострил уши, и я ощутил через связь волну самодовольства, густую, тёплую.

«Она меня помнит. Разумеется. Я запоминающийся.»

— Я… — Майя запнулась. — Спасибо, что позвонили. Я в порядке. Просто… плохо себя чувствую. Простуда.

Ложь. Я слышал это в ритме её речи — «просто» и «плохо себя чувствую» стояли слишком близко друг к другу, без естественного зазора, который появляется, когда человек говорит правду. Она заготовила фразу заранее, на случай, если позвонит менеджер или коллега, и выдала её автоматически, как пароль на входе.

Давить рано. Я принял ложь, как монету, и положил в карман, не разглядывая.

— Бывает, — сказал я. — Погода в Серпухове последние дни скачет, от плюс десяти до плюс двадцати и обратно, у меня самого голова с утра раскалывалась. Если нужно что-нибудь из аптеки — я через стенку от неё работаю, буквально, могу зайти и передать.

Пауза снова, но я слышал в ней другое — что-то короче, мягче, и мне показалось, что в тишине появилось удивление, маленькое и осторожное.

— Нет, спасибо. У меня… у меня всё есть.

Всё есть. Я мысленно поставил маркер рядом с этой фразой. Люди, у которых «всё есть», обычно не пропускают рабочие смены и не разговаривают прерывистым голосом с хрипотцой от слёз. У людей, у которых «всё есть», голос звучит иначе — уверенно, буднично, с лёгким раздражением оттого, что отвлекают от дел. Голос Майи звучал как натянутая верёвка, и я физически ощущал, как она пытается удержать эту верёвку от обрыва.

— Хорошо, — сказал я. — Если передумаете — мой номер у вас теперь высветился. Роман, офис через дорогу. Детективное агентство, если что. Иногда помогаю людям с проблемами, которые таблетками не лечатся.

Молчание. Долгое, семь секунд, и я слышал, как она дышит, и в этом дыхании что-то менялось — глубина, ритм, частота, будто внутри неё шёл разговор с самой собой.

— Детективное агентство, — повторила она, и в голосе мелькнуло что-то новое, чего раньше не было. — Вы серьёзно? Вы детектив?

— Серьёзнее некуда. Вывеска на первом этаже. Грязная, правда, но настоящая.

Она засмеялась. Тихо, коротко, рвано — смех человека, который давно не смеялся и не ожидал, что засмеётся сейчас, от чужой фразы про грязную вывеску.

— Ладно, — сказала она. — Я… я подумаю. Может быть. Спасибо, Роман.

— Берегите себя, Майя.

Я нажал отбой и положил телефон на стол. «Я подумаю» — это больше, чем «нет». Это трещина в стене, через которую может пройти свет. Или может не пройти. Зависит от неё, от того, насколько сильно давит то, от чего она прячется, и хватит ли ей смелости набрать номер незнакомого детектива с грязной вывеской и котом на столе.

Чешир спрыгнул со стола, подошёл, потёрся о мою лодыжку — один раз, коротко, как это делают коты, которые не хотят признавать привязанность.

«Она врала. Про простуду.»

— Слышал.

«И что?»

— И ничего. Пока. Она знает, что я есть. Знает, чем занимаюсь. Знает, где найти. Остальное — её ход.

«А если её ход — молчать?»

— Тогда я зайду за кофе завтра. И спрошу ещё раз.

«Странный ты. Целый день тебя то похищают, то бросают, то угрожают, а ты звонишь незнакомой бариста и спрашиваешь, как она.»

— Потому что если ты можешь помочь и не помогаешь — потом об этом думаешь в три часа ночи.

«Я в три часа ночи думаю о паштете.»

— Я знаю.

Кот запрыгнул на подоконник и уставился в окно, сощурив глаза от вечернего солнца. Я ждал его обычной шутки про еду, но вместо этого через связь пришло что-то другое — внимание, сфокусированное и плотное, как у охотника, заметившего движение в траве.

«Рома. Ещё кое-что.»

— Говори.

«Когда мы ехали в машине. От склада. Я чувствовал запахи с улицы. В мешке было плохо, но через ткань кое-что проходило. Мы проезжали мимо места, от которого несло магией. Сильно. Густо. Как от того стола в твоём доме, только грубее, грязнее. Неприятная магия. Тёмная. Я запомнил направление.»

Я замер с телефоном в руке. Тёмная магия. Густая, грубая, неприятная — Чешир описывал ощущения через нос и усы, но мой мозг уже переводил это в другие категории. Магический источник на маршруте от склада до офиса. Десять минут езды. Восточное направление. Если это связано с теми, кто меня похитил, — зацепка. Если не связано — всё равно зацепка, потому что источник тёмной магии в Серпухове, достаточно мощный, чтобы кот почувствовал его через ткань мешка из движущейся машины, — это вещь, которую стоит знать.

— Какой район?

«Не знаю я ваших районов. Но запах шёл с востока, когда мы ехали прямо. Минут за десять до остановки. Можно найти, если поехать тем же маршрутом.»

Я достал блокнот и записал: «Чешир — магический фон, восток, 10 мин до офиса от склада, тёмная магия, мощный источник. Проверить маршрут.» Подчеркнул дважды и убрал блокнот в ящик.

Телефон завибрировал в моей руке. Я посмотрел на экран — смартфон, сообщение от Кати: «Рома. Ты жив? Я звонила три раза. Перезвони, когда сможешь. Важное.»

Три раза. Пока я был на складе, пока ехал, пока покупал кофе, пока слушал, как Ксюша увольняется — Катя звонила три раза. «Важное.» У Кати «важное» могло означать что угодно, от «отец хочет с тобой поговорить» до «я узнала, кто организовал похищение». С Кацами сложно, потому что в их мире граница между личным и деловым размыта до прозрачности, и «приходи на ужин» может означать «подпиши контракт».

Я набрал ответ: «Жив. Тяжёлый день. Давай утром перезвоню. Прости за молчание.» Нажал «отправить».

«Хорошо буду ждать. У тебя все в порядке?»

«Да, при встрече расскажу»

«Хорошо, целую.»

За окном солнце опустилось ниже, тени от стола удлинились, и офис начал наполняться тем мягким рыжим светом, от которого острые углы мебели сглаживались и пространство казалось теплее, чем было. Я потянулся к настольной лампе, щёлкнул выключателем, и круг жёлтого света упал на стол, на блокнот с записями, на кружку Ксюши с надписью «Я не злая, я голодная», которую она забыла забрать.

Чешир спрыгнул с подоконника, прошёл мимо моих ног, запрыгнул на стул — тот, который я вернул на место, и свернулся клубком, подсунув хвост под нос. Через связь пошла медленная, ровная волна сонного спокойствия, которая для кота означала одно: мир на ближайшие часы безопасен, паштет съеден, хозяин рядом, можно спать.

Я смотрел на спящего кота, на пустой стол Ксюши, на блокнот с двумя подчёркнутыми строчками — «Соня — взять номер» и «тёмная магия, восток» — и думал о том, что завтра начнётся день, в котором мне предстоит работать без помощницы, искать контакт Сони через Канцелярию, разбираться с бутиками княжны, держать в голове четыре миллиона от людей со склада, думать о Майе, перезвонить Кате и при этом выглядеть так, будто я контролирую ситуацию.

Я не контролировал. Но это ещё ни разу меня не останавливало.

Я откинулся в кресле, закрыл глаза и позволил себе пять минут тишины. Чешир мурчал на стуле, тихо и ровно, как маленький мотор, и этот звук, простой, бытовой, животный, каким-то образом заглушал всё остальное — тревогу, усталость, обиду, страх — и оставлял только настоящее, только эту секунду, в которой я был жив, в своём офисе, со своим котом, и завтра у меня была работа.