Первое, что я услышал, когда сознание начало выплывать из чёрной вязкой тишины, — шипение.

Злое, утробное, непрерывное шипение, от которого в моей голове, ещё не до конца вынырнувшей из чёрной ваты беспамятства, вспыхнул чужой голос — громкий, истеричный, переполненный яростью и паникой.

«МЕШОК! Меня засунули в мешок! В МЕШОК, Рома! Уроды! Мрази! Я им всем морды расцарапаю! Всем! Каждому! Я вылезу и порву их на тряпки! Спаси меня! Выпусти! Рома! РОМА! Я задыхаюсь! Мне тут темно и пахнет потными руками! Я ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ КОТ, меня нельзя засовывать в мешки! Это преступление! Это хуже преступления! Это оскорбление! Я еще и голодный! Голодным умирать нельзя! Я еще столько всего не съел! Рома! Рома, не спи! Рома, я тут!»

Чешир. Живой, злой, засунутый куда-то, откуда его голос в моей голове звучал приглушённо, но от этого только яростнее, как будто расстояние и ткань мешка усиливали его возмущение, пропуская через какой-то внутренний усилитель, работавший на одной частоте — частоте «меня обидели и за это все умрут».

Я открыл глаза, и мир обрушился на меня тусклым жёлтым светом промышленных ламп под высоким потолком, который терялся в темноте где-то наверху. Бетонный пол подо мной, бетонные стены по бокам, запах сырости, металла и чего-то химического, едкого, от которого першило в горле. Склад. Большой, полупустой, с остатками стеллажей вдоль стен и чёрными пятнами на полу, которые могли быть чем угодно — машинным маслом, краской, кровью.

Мой внутренний аналитик начал работать раньше, чем я до конца осознал, где нахожусь, фиксируя детали на автомате. Высота потолка — метров восемь. Окна заложены кирпичом. Ворота справа — металлические, закрытые. Одна дверь слева приоткрыта, оттуда тянет сквозняком.

Я сидел на стуле. Металлическом, тяжёлом, привинченном к полу, я это понял, потому что попытался качнуться и стул не двинулся ни на миллиметр. Руки за спиной стянуты пластиковыми хомутами, тугими, врезающимися в запястья ровно настолько, чтобы было больно, но не настолько, чтобы пережимать кровоток. Профессиональная вязка. Кто-то знал, что делает.

Передо мной, в двух метрах от моего стула, стояли двое мужчин, и по их позам я мгновенно считал расклад.

Первый — крупный, широкоплечий, с бритой головой и руками, покрытыми татуировками до самых костяшек. Стоял расслабленно, ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди, и смотрел на меня с тем спокойным, оценивающим выражением, которое бывает у людей, привыкших к тому, что на стуле перед ними кто-то сидит. Второй — худощавый, моложе, в тёмной куртке, с коротко стриженными волосами и узким лицом, на котором выделялись глаза — светлые, цепкие, внимательные. Этот стоял чуть сбоку, у стены, привалившись плечом к бетону, и его поза говорила мне, что он здесь скорее для контроля, чем для физической работы.

Мой внутренний ФСБшник мгновенно прокрутил варианты. В школе нас учили выходить из пластиковых хомутов — резкий рывок вверх с одновременным ударом запястий о копчик, хомут лопается, дальше дело техники. Но «дальше дело техники» предполагало, что передо мной нет двух здоровых мужчин в двух метрах от моего стула, каждый из которых мог добраться до меня за секунду. Одного я бы, может быть, уложил, даже с затёкшими руками и ватной головой после газа. Двоих — нет. Глупо рваться сейчас, когда шансы на успех стремятся к нулю, а шансы получить по голове — к ста процентам.

Я выбрал другую тактику. Ту, которую мой инструктор в учебке называл «включи дурака и слушай».

— Доброе утро? — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, с наждачной сухостью, которую оставляет после себя усыплённый воздух.

Крупный усмехнулся. Не зло — скорее с тем сдержанным весельем, которое бывает у людей, когда ситуация идёт по плану.

— Добрый вечер, господин Крайонов, — ответил он, и голос у него оказался неожиданно мягким для его габаритов, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Вы уж извините, что пришлось вас так забирать. По-другому мы не могли.

— Можно было просто позвонить, — сказал я.

Я заметил, как худощавый у стены чуть дёрнул уголком рта — усмешка, короткая, почти незаметная.

— Согласен, — кивнул крупный. — Но в наше время телефоны рассказывают то, что не стоит рассказывать. У любого разговора есть слушатели, которых ты не приглашал. А шеф хотел бы поговорить с вами без лишних ушей.

Я мысленно отметил слово «шеф». Эти двое — исполнители, кто-то стоит выше, кого я пока не вижу. И замечание про телефоны было не случайным. Прослушка была реальностью в любом мире, в прошлом и в этом. Мой собственный телефон, который сейчас лежал где-то, на сиденье машины или уже вытащенный из моего кармана и разобранный на запчасти, наверняка передавал кому-то мои координаты, разговоры и сообщения. Карловы могли поставить на него трекер при первой же встрече, и я бы не удивился, если бы оказалось, что Канцелярия тоже имеет доступ к моему трафику через Соню.

«Рома! РОМА! Я тут! Меня мучают! Вытащи меня! Я слышу голоса! Они плохие! Они плохо пахнут! И руки у них грязные! Рома! Мне плохо! Спаси меня!»

Чешир продолжал орать в моей голове, и его крик мешал сосредоточиться, как радиопомеха на важных переговорах. Я мысленно послал ему короткий импульс — «жди, я тут, разберусь» — и кот на секунду замолчал, переваривая информацию, после чего выдал тише, обиженно:

«Мешок воняет. Места совсем мало. Я запомню. Всем отомщу. Каждому.»

Я вернулся к двоим перед собой, отодвигая кошачью ярость на задний план.

— Где ваш шеф? — спросил я, оглядывая склад. — И почему я его не вижу?

— Подъедет, — сказал крупный. — Пока мы с вами побеседуем о деле. Если не возражаете.

— Я привязан к стулу, — заметил я. — Возражать в такой позиции как-то неловко.

Крупный снова усмехнулся — и я отметил, что его усмешка была дозированной, контролируемой, как у человека, который знает, когда можно посмеяться, а когда нужно остаться серьёзным. Профессионал. Работает давно.

— Нам стало известно, — начал он, чуть сдвигая позу и опуская скрещённые руки вдоль тела, — что княжна Карлова наняла вас для определённой работы. Поиск людей, которые создают проблемы её бутикам. Порча товара, травмы персонала, вы в курсе деталей.

Я молчал, не подтверждая и не отрицая, давая тишине работать за меня.

— Нам нужно то же самое, — продолжил крупный. — Найти этих людей. Мы готовы заплатить за то, чтобы информация о них попала к нам раньше, чем к княжне.

Внутри меня одновременно сработали две мысли. Первая — профессиональная, кто-то ещё заинтересован в тех же людях, что и Карлова, и заинтересован настолько, что готов похищать детектива, подменять водителя и использовать усыплённый газ, лишь бы получить доступ к информации раньше конкурента. Вторая — самоироничная, горькая, обращённая к самому себе. «Ты, Рома, идиот. Сидишь привязанный к стулу на каком-то складе, а полчаса назад в машине анализировал мотивы княжны, строил теории про переплату и подозрительные бутики, рефлексировал, умничал, чувствовал себя самым проницательным аналитиком в Московской области — и при этом проморгал газ из кондиционера, проморгал левый маршрут, проморгал перегородку, которая закрывалась для того, чтобы тебя отрезать от водителя. Могли завалить. Просто завалить, тихо, в лесу, на обочине, и никто бы не нашёл тебя до весны. А ты сидел и думал про стратегические бутики.»

Я позволил себе одну секунду внутренней злости на собственную глупость. Потом убрал эмоцию и вернулся к разговору.

— Сколько? — спросил я, потому что в ситуации, когда ты привязан к стулу и перед тобой стоят двое, которые могут тебя убить или отпустить, — лучший способ выиграть время и понять расклад сил — это говорить на языке денег.

— А сколько пообещала княжна? — спросил худощавый у стены, и это были первые его слова за весь разговор. Голос ровный, тихий, с лёгкой хрипотцой — голос человека, который привык задавать вопросы и получать на них ответы.

Я посчитал в уме. Карлова обещала полтора миллиона, столько же, сколько за склады. Но я привязан к стулу, и мне нужен запас для торга — врать в такой ситуации было рискованно, но занижать сумму было бы глупее.

— Два миллиона, — сказал я.

Я уловил, как крупный и худощавый переглянулись — быстро, почти незаметно, тем беззвучным обменом, который бывает между людьми, работающими вместе давно.

— Мы заплатим четыре, — сказал крупный. — Если информация по этим людям придёт к нам раньше, чем к княжне.

Четыре миллиона. Я мысленно присвистнул, стараясь не показать этого на лице. Кто бы ни стоял за этими двумя, деньги у него были серьёзные, и интерес к людям, портящим бутики Карловой, тоже серьёзный. Слишком серьёзный для обычной конкурентной разведки.

Во рту стоял привкус — тухлый, металлический, тот, что остаётся после химического сна, когда организм пытается вывести дрянь через слюну, и слюны при этом нет, потому что газ высушил слизистую до состояния наждачной бумаги. Я сглотнул, чувствуя, как горло царапается изнутри, и мысленно добавил к списку ощущений лёгкое головокружение, которое накатывало волнами, то отступало, то возвращалось, размывая края предметов на периферии зрения.

— Кстати, — сказал я, стараясь держать голос ровным, хотя язык во рту ворочался как деревянный. — А что с водителем? Вы как с ним договорились? Это же человек Карловых. У них подбор персонала — дай боже. Подменить водителя в их автопарке, это как подменить охранника императора.

Крупный посмотрел на меня с выражением, в котором я прочитал лёгкое удивление — видимо, он ожидал, что я буду спрашивать о чём-то другом.

— С каким водителем? — переспросил он. — С этим, что ли?

Он чуть повернул голову в сторону ворот, которые располагались справа от меня, и кивнул кому-то, кого я не видел. Ворота заскрежетали, поехали вверх, впуская полосу тусклого вечернего света и холодного воздуха. За воротами открылся бетонный двор, огороженный высоким забором с колючей проволокой наверху, и посреди этого двора стояла металлическая бочка — большая, промышленная, литров на двести, с характерными ржавыми подтёками на стенках.

Я повернул голову в сторону двора и увидел то, что объясняло его усмешку лучше любых слов.

Двое людей в рабочих комбинезонах и резиновых перчатках до локтей волокли к бочке что-то тяжёлое, завёрнутое в чёрный полиэтилен. Я не сразу понял, что именно, и когда понял, почувствовал, как по позвоночнику прокатилась холодная волна, знакомая, ледяная, та, которая в прошлой жизни накрывала меня каждый раз, когда обычное дело переставало быть обычным.

Это был человек. Тело человека, завёрнутое в полиэтилен, с торчащими из-под плёнки ногами в чёрных форменных ботинках. Форменных. Таких, какие носят водители в автопарке Карловых, я видел точно такие же на ногах водителя Maybach'а, который вёз меня к поместью утром.

Они опустили тело в бочку — медленно, с усилием, проталкивая полиэтиленовый свёрток в проём, и я услышал плеск. Тяжёлый, вязкий, густой плеск жидкости, в которую погружали мёртвого человека. Запах ударил через секунду — резкий, химический, разъедающий ноздри, и я определил его мгновенно, без раздумий, потому что в моей прошлой жизни я видел отчёты экспертов, в которых этот запах описывался сухим казённым языком — состав на основе серной кислоты, концентрация достаточная для полного растворения органических тканей в течение суток.

Водитель. Тот, что был за перегородкой. Тот, чьё лицо я так и не увидел через матовое стекло. Его использовали, чтобы вывезти меня из поместья, и теперь избавлялись от него единственным способом, который гарантировал, что тело не найдут. Растворить в кислоте, слить остатки в канализацию или вывезти куда-нибудь на речку, и через сутки от человека останется ровным счётом ничего. Я встречал этот метод в отчётах спецотдела, в материалах по организованной преступности, в тех папках, которые маркировали грифом «для служебного пользования».

Знакомые методы. Когда нужно избавиться от тела так, чтобы его никогда не нашли. Потом в речку, и поплыл кормить рыбок. Или убивать рыбок, в зависимости от того, что за кислота.

Тошнота подкатила к горлу, то ли от запаха, то ли от газа, который мой организм всё ещё перерабатывал, то ли от вида бочки с её содержимым. Я сглотнул, удерживая рвотный рефлекс усилием воли, и перевёл взгляд обратно на крупного.

Выражение его лица не изменилось — та же спокойная профессиональная доброжелательность, тот же ровный взгляд. Он показал мне бочку как ответ на мой вопрос — прямо, без лишних слов, без объяснений. Вот водитель. Вот что с ним. Вопросы?

— Методы княжны нам не подходят, — добавил он, будто бочка с кислотой во дворе была лишь иллюстрацией к его мысли. — Когда она находит проблему, она её устраняет. Окончательно. Нам нужно другое, побеседовать с этими людьми. Получить информацию. Понять, кто за ними стоит и зачем. Поэтому нам важно, чтобы они попали к нам живыми и способными разговаривать.

Я посмотрел на бочку, потом на крупного, потом снова на бочку и рассмеялся.

Вслух. Коротко, сипло, с тем хриплым звуком, который издаёт человек с пересохшим горлом и остатками химической дряни в лёгких, обнаруживший, что его текущая жизненная ситуация превратилась в чёрную комедию.

Я увидел, как крупный чуть поднял брови, и в его взгляде мелькнул вопрос, смешанный с любопытством.

— Что-то смешное? — спросил он.

— Ну да, — сказал я, откашливаясь, потому что горло драло так, будто я проглотил горсть песка. — Вы мне только что показали бочку с серной кислотой, в которой растворяете водителя, и тут же сказали, что методы княжны вам не подходят. Что вам нужно «побеседовать». Что вы предпочитаете мирный путь. Впечатляющий подход к дипломатии — бочка вместо визитки.

Я краем глаза заметил, как худощавый у стены тихо фыркнул — коротко, непроизвольно, тут же вернув лицу серьёзное выражение.

Крупный несколько секунд смотрел на меня молча, потом медленно кивнул, и в этом кивке я прочитал что-то, похожее на уважение.

— Водитель — это другое, — сказал он ровно. — Это необходимость. Те, кого вы будете искать, нужны живыми. Я не шутил.

— Понял, — сказал я. — Живые для беседы, мёртвые для бочки. Чёткое разделение труда.

— У нас есть свои люди внутри, — добавил крупный, отвечая на мой вопрос о водителе. — Этого достаточно.

Достаточно для меня — нет. Но я запомнил главное — у этих людей есть агентура внутри структуры Карловых. Человек, способный подменить водителя или дать доступ к машине, к кондиционерной системе, к маршрутам. Это серьёзный уровень проникновения, и Виктория Евгеньевна, со всей её охраной и камерами, об этом, вероятно, не знает.

Ещё один кусок мозаики. Я мысленно положил его на полку, которая начинала становиться тесной.

— Хорошо, — сказал я. — Допустим, я соглашаюсь. Информация по тем, кто портит бутики Карловой, приходит к вам раньше, чем к ней. Четыре миллиона. Звучит красиво. Но у меня вопрос, зачем было разыгрывать весь этот спектакль с похищением? Усыплённый газ, подменный водитель, бочка с кислотой, серьёзные вложения для того, чтобы просто предложить мне работу. Можно было прийти ко мне в офис, сесть на диван, попросить Ксюшу сварить кофе и спокойно всё обсудить. Я клятву на информацию от Карловой не давал, обязательств конфиденциальности у меня перед ней нет, она, кстати, сама не попросила.

Я сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, и добавил, глядя прямо на крупного.

— Что, если подумать, довольно показательно. Она специально оставила мне свободу маневра. Может, знала, что кто-то вроде вас появится, и хотела посмотреть, как я себя поведу. А может, просто привыкла, что все вокруг и так у неё в кармане, и формальности считает лишними.

Крупный выслушал мою тираду молча, не перебивая, и когда я закончил, чуть наклонил голову вбок, как будто взвешивая, сколько из сказанного мною было правдой и сколько — разведкой.

— Спектакль, как вы говорите, — ответил он после паузы, — был нужен, чтобы вы поняли уровень разговора. Что мы — серьёзные люди. Что за нами стоят серьёзные деньги. И что визит в ваш офис с просьбой сварить кофе не передал бы вам этого ощущения. Молодые люди вашего возраста иногда путают вежливость с несерьёзностью.

«Молодые люди моего возраста», — подумал я, и где-то глубоко внутри мой сорокалетний капитан ФСБ усмехнулся так горько, что усмешка чуть не прорвалась наружу. — «Если бы ты знал, дружок, какого возраста этот молодой человек на самом деле. Ты бы стоял с другим выражением лица.»

Вслух я сказал ровным, спокойным голосом, который отрепетировал за двадцать лет допросов в прошлой жизни.

— Ощущение передали. Бочка впечатлила. Принимаю условия. Четыре миллиона, информация идёт к вам раньше. Но мне нужны гарантии, мой кот и я выходим отсюда целыми. И мне нужен транспорт обратно. Желательно без газа в кондиционере.

Я наблюдал, как крупный кивнул — медленно, весомо, с тем особым достоинством, которое бывает у людей, привыкших, что их кивок означает закон.

— Мы вас доставим, — сказал он. — Кота тоже. И вот ещё что, господин Крайонов. Когда найдёте этих людей, просто позвоните по номеру, который будет в конверте. Назовёте имена, адреса, маршруты. Мы приедем и побеседуем. Тихо, аккуратно. Княжна получит свою информацию тоже, мы не просим вас её обманывать. Просто дайте нам фору.

— Фору, — повторил я. — Побеседовать. Тихо и аккуратно.

Я посмотрел на бочку во дворе, вокруг которой двое в комбинезонах закрывали крышку, и вспомнил слово «побеседовать», и то, как оно звучало в контексте бочки с серной кислотой, в которой прямо сейчас растворялся человек, чья единственная ошибка заключалась в том, что он сегодня утром сел не за тот руль.

— Ну да, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал с той усталой иронией, которую я уже перестал контролировать. — Конечно. Побеседовать. Тихо и аккуратно.

Я помолчал, глядя на крупного, и задал вопрос, который висел в воздухе с первой минуты разговора.

— Ваш шеф. Вы сказали — подъедет. Я его так и не увидел. Где он?

Крупный посмотрел на меня ровным, непроницаемым взглядом и промолчал. Не отказался отвечать, не сказал «не ваше дело» — просто промолчал, и в этом молчании я прочитал больше, чем в любых словах. Босс не приедет. Босс, возможно, наблюдает — камера в углу склада, которую я заметил ещё при пробуждении, маленькая, чёрная, направленная прямо на мой стул. Или босс послушает запись после. Или босс вообще не существует в том виде, в каком мне его описали, и «шеф хотел бы поговорить» было рабочей формулировкой, чтобы я чувствовал себя участником переговоров, чем-то большим, чем товар на конвейере.

— Хорошо, — сказал я, принимая молчание как ответ. — Босс остаётся за кулисами. Понял.

И тут я задал второй вопрос — тот, который требовал задать мой внутренний ФСБшник, потому что без ответа на него вся конструкция «сделки» повисала в воздухе, и я не мог уйти с этого склада, не зная правила до конца.

— А если бы я не согласился? — спросил я, глядя крупному в глаза. — Вот прямо сейчас сказал бы «нет, спасибо, не интересно, верните меня домой»?

Крупный не усмехнулся. Не пошутил. Не сделал паузу для эффекта. Он ответил мгновенно, ровным, спокойным голосом, в котором не было угрозы — только констатация, такая же будничная, как замечание про погоду или прогноз на завтра.

— Тогда босс хотел бы посмотреть, как вы умираете, — сказал он.

Тишина. Плотная, вязкая, заполнившая пространство между нами, как цемент заполняет форму. Я услышал, как за стеной продолжает шипеть кислота в бочке, растворяя того, кто утром был живым человеком с фуражкой на голове и руками на руле, и этот звук стал вдруг очень громким, очень близким, очень реальным.

Я посмотрел на крупного. Он смотрел на меня. Худощавый у стены стоял неподвижно, и его рука лежала вдоль тела, расслабленная, но готовая двинуться в любую секунду.

Мой внутренний аналитик быстро, хладнокровно перебрал варианты. Первый вариант — они блефуют, фраза про «посмотреть, как вы умираете» была театром для усиления позиции. Второй — они не блефуют, и бочка во дворе только что наглядно продемонстрировала, что смерть для них является рабочим инструментом, который они используют без видимых угрызений совести. Я прикинул вероятности, и расклад вышел неутешительным — двадцать на восемьдесят, в пользу второго варианта.

Я уже согласился. Фраза прозвучала не для того, чтобы изменить мой ответ, она прозвучала, чтобы я запомнил, какова цена выхода из этой сделки. Сейчас и потом.

— Хорошо, что я согласился, — сказал я, и мой голос звучал ровнее, чем я себя чувствовал. — Видите, как всё удачно складывается. Никто не умирает. Кроме водителя.

Крупный промолчал. Худощавый у стены чуть шевельнулся, доставая из кармана куртки нож, и шагнул ко мне.

Я напрягся — инстинктивно, всем телом, мышцы дёрнулись в хомутах, сердце ускорилось на два удара.

Худощавый обошёл стул, нагнулся и срезал пластиковые хомуты с моих запястий. Одним точным движением. Руки освободились, кровь хлынула в затёкшие пальцы горячей волной, и я несколько секунд просто сидел, разминая запястья, чувствуя, как покалывание возвращает мне контроль над собственными руками.

— Ваш кот, — сказал крупный, кивнув куда-то за мою спину.

Я обернулся. В углу склада, на полу, лежал холщовый мешок, из которого доносилось приглушённое шипение и ритмичное постукивание, Чешир бил лапами по ткани изнутри, пытаясь прорвать свою тюрьму когтями.

«Я ИХ УБЬЮ. ВСЕХ. ВЫПУСТИ МЕНЯ. Я ПОРВУ ИМ ГЛАЗА.»

Я встал, ноги подогнулись, пол качнулся, голова поплыла, но я удержался, схватившись за спинку стула, и пошёл к мешку. Развязал шнурок, раскрыл горловину, и из мешка вылетел чёрный снаряд, вцепившийся мне в грудь когтями, шерсть дыбом, глаза — два жёлтых блюдца, полных ярости, облегчения и обещания кровавой мести всем живущим.

Чешир прижался ко мне, урча и шипя одновременно, его тело дрожало мелкой дрожью, когти впились в куртку и не отпускали, и в моей голове звучало сбивчивое, горячее, захлёбывающееся:

«Никогда. Никогда больше. Мешок. Темно. Плохо. Рома тут. Рома живой. Мешок. Убью всех. Паштет. Хочу паштет. Двойную. Тройную. Всё. Всё, что есть.»

Я мысленно пообещал ему тройную порцию, прижал кота к себе покрепче и развернулся к выходу.

На стуле, где я только что сидел, лежал белый конверт, которого минуту назад там не было. Я подобрал его, сунул во внутренний карман куртки и пошёл к двери, мимо крупного, мимо худощавого, мимо бочки во дворе, от которой тянуло кислотным запахом, и мимо двоих в комбинезонах, которые смотрели мне вслед с профессиональным равнодушием людей, для которых содержимое бочки было рутиной.

У ворот стояла машина — другая, тёмно-синяя, без тонировки, без перегородки, с открытой дверью и водителем, лицо которого я на этот раз видел отчётливо. Обычный мужик лет сорока, усталый, с рыжеватой щетиной и сигаретой за ухом.

— Куда? — спросил он.

— Серпухов, — сказал я. — Центр. Офис.

Я сел на заднее сиденье, прижимая Чешира к груди. Кот перестал дрожать, но когти не убирал, держась за мою куртку с упрямством существа, которое решило, что отпустить хозяина, значит снова оказаться в мешке.

Машина тронулась. Я откинулся на спинку, закрыл глаза и подумал, два клиента на одно дело. Карлова платит полтора миллиона за информацию. Неизвестные платят четыре за ту же информацию, только раньше. Водитель Карловых растворяется в бочке с серной кислотой. Мой кот требует тройной паштет. Ксюша ждёт в офисе с чем-то «серьёзным». Катя хочет встретиться «не по делу».

И всё это — за один день, который начинался с поездки в Maybach'е и заканчивался бочкой серной кислоты.

Я мысленно пересмотрел своё утреннее ощущение спокойствия, с которым выезжал из поместья Карловых, и признал, оно было идиотским. Абсолютно, бесповоротно идиотским. Спокойствие — это роскошь, которую я себе позволять пока не заслужил.

Машина ехала к Серпухову, и на этот раз я следил за каждым поворотом, за каждым деревом, за каждым указателем на обочине — с упрямством человека, которого один и тот же урок дважды учить не нужно.