Я поднялся из кресла, прижимая папку к боку левой рукой, и почувствовал, как Чешир на моей шее чуть шевельнулся, устраиваясь поудобнее после долгого неподвижного лежания. Его хвост скользнул по моему плечу, и в моей голове раздалось ленивое, сытое, пропитанное самодовольством:

«Жду не дождусь полной миски. Мне аж дышать тяжело. Как неприятно.»

Я мысленно пообещал ему паштет и повернулся к Виктории Евгеньевне, которая уже закрывала вторую папку на столе, убирая её в ящик с той аккуратностью, с какой архивариус убирает документ, к которому вернётся через час.

— Виктория Евгеньевна, — сказал я, задерживаясь у кресла. — Меня, как в прошлый раз, доставят с комфортом? Или мне вызывать такси к вашему поместью?

Я произнёс это с той мерой наглости, которую мог себе позволить в её кабинете — лёгкой, иронической, на грани вежливости и хамства, ровно в той точке, где собеседник может решить, что ты шутишь, а может решить, что ты наглец. Мне было интересно, какой вариант она выберет.

Виктория Евгеньевна подняла глаза от ящика стола, и на её лице проступила гримаса. Чуть скривлённые губы, едва заметное сужение глаз, выражение, которое у менее контролируемого человека превратилось бы в откровенное раздражение. Но я видел — и это было самое интересное — что гримаса была наигранной. Мышцы вокруг рта двигались слишком плавно, слишком «правильно», без той резкости, которая сопровождает настоящую эмоцию. Она играла раздражение, демонстрировала его мне, как демонстрируют реквизит на сцене — аккуратно, в нужный момент, с расчётом на то, что зритель поверит.

Я не поверил. Потому что если бы Виктория Евгеньевна действительно собиралась отправить меня на такси, она бы просто промолчала. Машина для меня была запланирована с самого начала, как часть визита, как папка с деньгами, как разговор о бутиках — каждый элемент встречи был выстроен заранее, и моя поездка обратно входила в сценарий.

— Отвезут, — сказала она с интонацией человека, делающего одолжение, которое ей ничего не стоит. — Сейчас распоряжусь, чтобы доставили туда, куда скажешь.

— Отлично, — кивнул я. — Благодарю.

Я развернулся к двери, сделал шаг и услышал за спиной тихий звук, Виктория Евгеньевна подняла трубку внутреннего телефона. Распоряжение о машине уходило ещё до того, как я дошёл до двери, подтверждая мою догадку: всё было готово заранее, и мой вопрос про такси был ровно тем, чем она его и считала — маленькой проверкой, на которую она ответила маленьким спектаклем.

Дверь кабинета закрылась за мной мягко, почти беззвучно, и я оказался в коридоре с деревянными панелями и камерами под потолком.

Я увидел, что Виталий Сергеевич стоит у стены, в трёх шагах от двери, скрестив руки на груди, и ждёт.

Я посмотрел на него, и он посмотрел на меня, и несколько секунд мы молчали — тем молчанием, которое бывает между людьми, когда оба понимают, что разговор нужен, но ни один не хочет начинать первым. Коридор был пуст — ни Элисио, ни охранников, ни обслуги. Тишина стояла такая, что я слышал далёкое гудение вентиляции за декоративной решёткой и мерный, едва уловимый стук собственного пульса в ушах.

Я заметил, как Виталий Сергеевич первым нарушил молчание, чуть сдвинув плечи и опустив скрещённые руки вдоль тела.

— Роман, — сказал он, и голос его звучал иначе, чем в коридоре перед кабинетом. Там была сухая констатация — «пытался найти, не получилось». Здесь — разговор. — Когда я узнал, что ты пропал, я подключил свои контакты. Не по приказу — лично.

Я слушал, не перебивая, фиксируя его интонации, положение рук, направление взгляда. Руки скрещены, но расслаблены — защитная поза по привычке, въевшаяся в тело за годы службы. Взгляд прямой, без ухода в сторону. Голос ровный, чуть тише, чем обычно, человек говорит то, что считает важным, и не хочет, чтобы стены слышали.

— Я подкупил полицию, — продолжил он, и слово «подкупил» он произнёс с той будничностью, с какой произносят «заказал доставку». — Чтобы проверили камеры на маршрутах, по которым ты мог двигаться. Потратил время, ресурсы, связи. Результат — ноль. Камеры на всех ключевых точках были стёрты. Чисто, профессионально, как будто кто-то заранее знал, какие именно камеры нужно вычистить и в какой временной промежуток.

Я молча кивнул, укладывая информацию в голове. Стёртые камеры — это уровень, который предполагает доступ к системам видеонаблюдения либо через хакера, либо через человека внутри. Заранее — значит, моё похищение планировалось, и те, кто его планировал, прорабатывали маршруты эвакуации задолго до того, как меня сунули в машину.

Виталий Сергеевич опустил взгляд на папку в моей руке — бежевую, с конвертом внутри — и чуть дёрнул подбородком.

— Там не особо много, — сказал он.

— В смысле? — переспросил я.

— Допросы, — пояснил он, и голос стал глуше, тяжелее. — Когда мы начали задавать вопросы… Он убил себя. Ну, пытался убить себя. Ударился головой о стену камеры, несколько раз, с такой силой, что охрана не успела среагировать. Мы его остановили, но разговора толком не вышло. Второй — то же самое, только он использовал собственный язык, прикусил так, что едва не захлебнулся кровью. Третий просто перестал говорить — сидел, смотрел в стену, и ни на один вопрос не реагировал, будто внутри выключили свет.

Я почувствовал, как в голове щёлкнул знакомый механизм, тот, который в прошлой жизни включался каждый раз, когда цепочка фактов складывалась в картину, от которой по спине бежал холодок. Люди, которые при допросе пытаются убить себя, встречаются редко. Один случай можно списать на панику, на страх наказания, на психическое расстройство. Два случая подряд, одинаковых по характеру, — совпадение, в которое верят только те, кто никогда не работал в следствии. Три случая подряд — закономерность.

И эта закономерность указывала на одно — ментальная магия. Кто-то поставил в головы этих людей блок — программу самоуничтожения, которая активировалась при попытке выдать информацию. Маг разума, достаточно сильный, чтобы внедрить установку, которая переписывала инстинкт самосохранения, заставляя человека ломать собственный череп о бетон, лишь бы не произнести лишнего слова.

— Вы предполагали магию? — спросил я.

Виталий Сергеевич кивнул — коротко, без лишних слов.

— Да. Мы привлекали своего специалиста. Он подтвердил — следы ментального воздействия, глубокого, многослойного. Тот, кто это делал, знает своё ремесло. Наш маг сказал, что снять такой блок, не повредив рассудок носителя, практически невозможно.

Я мысленно добавил эту информацию к тому, что уже лежало на моей полке нерешённых вопросов. Род, стоящий за нападением на склады Карловых, имел в своём распоряжении ментального мага — серьёзного, профессионального, способного работать с несколькими людьми одновременно и ставить блоки, которые держатся даже под давлением допроса. Такие маги — штучный товар, их единицы во всей Империи, и каждый из них привязан к роду, который может себе позволить содержать подобного специалиста. Значит, я ищу род с деньгами, влиянием и доступом к редкой магии.

Круг сужался, но пока оставался слишком широким, чтобы ткнуть пальцем в конкретное имя.

— Спасибо, — сказал я Виталию Сергеевичу. — За информацию и за то, что искали.

Он чуть наклонил голову, и я прочитал в этом жесте уважение — сдержанное, мужское, без лишних слов и рукопожатий. Мы развернулись и пошли по коридору к выходу, шагая рядом, он чуть впереди, я на полшага позади, и в этой молчаливой ходьбе был свой негласный договор — мы оба профессионалы, мы оба понимаем, что произошло, и мы оба знаем, что разговор на этом не закончен.

Элисио ждал у выхода, стоя с привычной позой — прямая спина, одна рука на лацкане, лёгкая улыбка на лице. В другой руке — папка, синяя, плотная, с логотипом торговой сети Карловых на обложке. Рядом с ним на столике лежала ещё одна, поменьше, видимо, с дополнительными материалами.

— Роман, — произнёс он с той мелодичной неприятностью, к которой я уже привык. — Вот ваши материалы по новому делу. Здесь адреса, графики работы бутиков, контакты управляющих каждой точки, фотографии повреждённой продукции и список пострадавших сотрудников с медицинскими заключениями.

Я взял обе папки, добавляя их к бежевой, которую нёс из кабинета. Три папки — три слоя информации, три уровня дела, которые мне предстояло разобрать.

— Куда прикажете отвезти? — спросил Элисио с интонацией, в которой слово «прикажете» звучало как «соизвольте сообщить», а за ним стояло «потому что я вынужден это спросить, хотя мне глубоко всё равно».

— В офис, — сказал я. — Серпухов, центр. Адрес водитель знает.

Элисио кивнул, сделал знак кому-то за моей спиной, и через минуту у парадного входа уже стоял тёмный седан с тонированными стёклами — попроще, чем Maybach, на котором меня привезли, но всё равно из тех машин, в которых кожаные сиденья пахнут деньгами, а кондиционер работает тише, чем мои мысли.

Я сел на заднее сиденье, положил папки рядом, и дверь мягко захлопнулась за мной — кто-то из охраны или сам Элисио, я не обернулся. Сразу отметил деталь — между мной и водителем стояла перегородка. Тёмное стекло, матовое, непрозрачное, вмонтированное в стойки так аккуратно, что казалось частью дизайна. Водителя я видел только силуэтом через это стекло — широкие плечи, фуражка, руки на руле, неподвижная посадка человека, привыкшего возить людей, которые не любят, когда на них смотрят. Лица я не разглядел — ни в зеркале заднего вида, которое перегородка закрывала целиком, ни сбоку, потому что стекло начиналось от стойки до стойки, от пола до потолка, превращая заднюю часть салона в отдельную капсулу.

Мелькнула мысль — для машин княжеского уровня это нормально. Перегородки ставят ради конфиденциальности, чтобы пассажир мог говорить по телефону, обсуждать дела, читать документы, не опасаясь лишних ушей и лишних глаз. Логично. Стандартно.

Водитель тронулся с места, выезжая на подъездную дорожку. Территория поместья проплывала за окном знакомой чередой газонов, фонтанов и подстриженных кустов, и я на секунду подумал, что для человека, который час назад сидел напротив одной из самых опасных женщин Московской области, обсуждая мёртвых бандитов и магические нападения на бутики, я чувствовал себя на удивление спокойно.

Машина миновала ворота, охранник у шлагбаума отступил в сторону тем же плавным движением, каким встречал меня час назад, и я наконец позволил себе то, что откладывал с самого момента, как переступил порог поместья.

Я достал телефон из внутреннего кармана куртки, ощутив привычную прохладу металлического корпуса.

Экран вспыхнул, выбросив россыпь уведомлений — пропущенные сообщения, которые копились всё то время, пока я сидел в кабинете Карловой. Я сознательно игнорировал телефон с момента приезда, потому что при общении с Викторией Евгеньевной нельзя было терять концентрацию ни на секунду. Каждый её жест, каждая пауза, каждое движение бровей несли информацию, и отвлекаться на вибрацию в кармане означало упустить что-то, что потом придётся восстанавливать по памяти, теряя точность.

Я насчитал четыре сообщения, и каждое тянуло за собой свой контекст, свою историю, свою линию связи.

Первое от Ксюши. «Ты где? Я в офисе. Нужно поговорить. Приедешь — найди меня, я буду ждать.» Отправлено час назад, когда я ещё ехал к Карловым. Второе от неё же, двадцать минут спустя: «Серьёзно, Рома. Это важно.» Два сообщения подряд, с нарастающей настойчивостью — значит, что-то действительно зацепило её, что-то, что не могло ждать до вечера. Я знал Ксюшу достаточно хорошо, чтобы отличить её обычное нетерпение от реальной необходимости, и два сообщения с разницей в двадцать минут тянули скорее на второе.

Третье от Кати. «Привет. Свободен вечером? Хотела бы встретиться. Не по делу.» Короткое, прямое, без лишних слов — в её лаконичности чувствовалась та же привычка к прямоте, которую я ценил и от которой каждый раз чуть вздрагивал, потому что «не по делу» от Кати означало ровно то, что означало, и места для двусмысленности там не оставалось.

Четвёртое от Жени. «Ром, я добрался нормально. Позвони когда освободишься.» Спокойное, ровное, без паники — значит, у Жени всё в порядке, и его сообщение могло подождать.

Я убрал телефон, откинулся на спинку сиденья и посмотрел в окно. За стеклом тянулось шоссе, деревья мелькали вдоль обочины, и мысли мои, освободившись от необходимости держать лицо перед княжной, потекли свободно.

Виктория Евгеньевна Карлова не торопила меня. Для женщины, у которой каждую неделю ломают персонал и портят товар, это было странно. Если проблема горит, ты говоришь «сейчас, немедленно, прямо из моего кабинета поезжай на точку». Но она дала мне время, папки, деньги и транспорт. Всё выглядело как жест щедрого работодателя, который ценит исполнителя и доверяет ему свободу действий.

А ещё всё это выглядело как декорация, выстроенная руками человека, который привык управлять впечатлениями.

Я вспомнил, как она вела разговор о бутиках — спокойно, с лёгким раздражением, которое прорывалось в нужных местах и тут же пряталось обратно. Она подавала проблему как досадную помеху, за которую готова заплатить просто потому, что ей неудобно тратить на это собственное время.

Будь мне действительно двадцать лет, я бы, вероятно, в это поверил. Молодой барон без опыта посмотрел бы на Карлову и увидел богатую женщину, которая разбрасывается деньгами, потому что может себе позволить. Сто пятьдесят тысяч за котёнка? Пустяк для рода с таким поместьем. Полтора миллиона за налётчиков? Щедрость покровителя. Столько же за бутики? Привычка платить дорого, потому что дешёвое ниже достоинства.

Но мне было сорок. Внутри. И мой внутренний капитан ФСБ, переживший три войны, два предательства и одну смерть, смотрел на ситуацию с другой стороны.

Карлова переплачивала. За бутиками стояло что-то ещё, что-то, что Виктория Евгеньевна считала настолько важным, что готова была платить за его защиту столько же, сколько за родовую безопасность. Но она наняла меня, заплатила мне наличными в конверте и дала время, и в этом щедром жесте пряталось что-то, чего я пока не мог разглядеть целиком.

«Интересно, — подумал я. — Она и вправду думает, что я простак? Что играет в свои стандартные игры с двадцатилетним мальчиком, который поведётся на щедрость и перестанет задавать вопросы?»

Я усмехнулся про себя. Пусть думает. Мне это даже на руку.

И тут я заметил то, что должен был заметить десять минут назад, если бы не увяз в собственных мыслях.

Деревья за окном шли не те. Я ехал по этой дороге от Карловых дважды — в первый раз, когда возвращался после дела с котёнком, и сегодня утром, когда Maybach вёз меня к поместью. Маршруты я запоминал автоматически, на уровне рефлекса, который въелся в мышечную память за годы оперативной работы — берёзовая роща справа, поворот на заправку слева, потом длинный прямой участок до развилки, где шоссе уходит к Серпухову. Привычная последовательность, выстроенная в голове как цепочка ориентиров.

Сейчас справа за окном тянулся сосновый лес, густой, тёмный, с высокими стволами, уходящими вверх в серое небо, и я точно знал — на маршруте к Серпухову такого участка нет. Машина свернула куда-то не туда, и свернула давно, минут десять назад, может быть пятнадцать, пока я читал сообщения и думал о Карловой, пока моё внимание было направлено внутрь, на анализ, на рефлексию, на разбор чужих мотивов, и я проморгал самое очевидное, я перестал следить за дорогой.

Тело среагировало раньше, чем мысль оформилась в слова. Я подался вперёд, к перегородке, и постучал по стеклу — три коротких удара костяшками пальцев, чётких, уверенных. Водитель не отреагировал. Силуэт за матовым стеклом сидел неподвижно, руки на руле, фуражка на месте, движение ровное, размеренное — ни поворота головы, ни попытки ответить, ни малейшего признака того, что он меня слышит.

Я постучал сильнее, ударив ладонью по стеклу, потом ещё раз, и ещё — ничего, тишина, шорох шин по асфальту и далёкое гудение двигателя, приглушённое звукоизоляцией, за которую кто-то заплатил хорошие деньги, и мои бесполезные удары глохли в этой тишине, как камни, брошенные в вату.

«Тревога.»

Чешир напрягся на моей шее мгновенно, шерсть встала дыбом, тело кота из мягкого мехового воротника превратилось в жёсткую, вибрирующую пружину. Его когти впились мне в плечо через ткань куртки, и я ощутил чужой страх — острый, животный, тот, который у кота включался раньше всех остальных чувств.

«Воздух. Плохой. Воздух плохой. Сладкий. Опасный. Хозяин, воздух плохой!»

Я вдохнул — глубоко, осознанно, пытаясь поймать то, что Чешир уже считал, — и почувствовал.

Сладковатый привкус, едва уловимый, растворённый в прохладном потоке из кондиционера, работавшего на заднюю часть салона. Что-то тонкое, химическое, то, что первые двадцать минут поездки я принимал за аромат кожаного салона, за запах новой машины, за дорогую отдушку, которую используют в автомобилях такого класса. И что на самом деле было совсем другим.

Сонливость накатила мгновенно — тяжёлая, вязкая, обволакивающая, как волна, которая сбивает с ног и тащит на дно. Веки потяжелели так, будто кто-то повесил на каждое из них по свинцовому грузу, и я понял, понял с отчётливостью, от которой внутри всё похолодело, что перегородка закрылась ради единственной цели, отрезать меня от водителя. Кондиционер подавал в мою часть салона усыплённый воздух, водитель за стеклом дышал своим, чистым, отделённый от меня матовой стеной, которую я принял за элемент роскоши.

Я рванулся к дверце, ударил ладонью по ручке — заблокировано. Пальцы уже не слушались так, как должны, движения стали ватными, замедленными, рука соскользнула с ручки и упала на сиденье, как чужая. Я попробовал ударить локтем в стекло, тело отказало на полпути, мышцы обмякли, усилие растворилось в ватной слабости, которая заливала меня изнутри, как анестезия, медленная и неумолимая.

Телефон. Мне нужно было достать телефон, набрать Женю, Ксюшу, кого угодно, отправить координаты, сделать хоть что-то, пока руки ещё двигались. Я потянулся к карману, пальцы нащупали корпус, вытянули его наполовину и уронили. Телефон упал на сиденье рядом с папками, экраном вверх, и я увидел, как экран вспыхнул от падения, высветив последнее сообщение Ксюши — «Серьёзно, Рома. Это важно» — и эти слова расплылись перед моими глазами, теряя контуры, превращаясь в мутное белое пятно на тёмном фоне.

«Хозяин. Хозяин, не спи. Опасность. Пахнет. Плохо пахнет. Хозяин! ХОЗЯИН!»

Голос Чешира в моей голове звучал всё дальше, будто кот кричал из-за стены, которая с каждой секундой становилась толще, тяжелее, непроницаемее. Я чувствовал его когти на своём плече, чувствовал, как он вцепился в меня, пытаясь удержать, пытаясь не дать мне уйти туда, откуда можно не вернуться, и его отчаяние — чужое, горячее, заполнявшее мою голову, как вода заполняет тонущий корабль, — было последним, что я ощущал.

Сосны за окном бежали мимо тёмной сплошной стеной, руки мои лежали на сиденье, как чужие, папки с документами и конвертом с полутора миллионами наличных стояли рядом ровным штабелем, телефон светился экраном вверх, и тишина, в которой тонул крик Чешира, становилась всё гуще и гуще.

Потом — ничего.