Машина затормозила у знакомого кирпичного фасада, и я посмотрел в окно на вывеску «Детективное агентство КРАЙОНОВ», которая висела на втором этаже между «Аптекой» и «Ремонтной мастерской», и подумал, что за последние четыре часа мой день успел пройти полный цикл — от поместья княжны через склад с хомутами и обратно к родному кирпичу.

Водитель, мужик лет сорока с рыжеватой щетиной и сигаретой за ухом, остановил машину ровно у входа, и меня кольнуло осознание, которое должно было прийти раньше, ещё в ту секунду, когда он спросил «куда?» и я ответил «Серпухов, центр, офис». Я ведь не назвал адрес. Сказал «офис», и он привёз меня именно сюда, к этому зданию, к этой двери, к этой вывеске — точно, будто бывал здесь раньше. Люди, которые меня похитили, знали, где я работаю. Знали адрес, расположение, знали, к какому входу подъехать. Наблюдение — несколько дней, может быть недель, достаточно долгое, чтобы изучить мои маршруты, привычки, расписание. Достаточно долгое, чтобы спланировать подмену водителя у Карловых.

Я мысленно добавил этот факт к растущему списку вещей, которые меня тревожили.

Чешир на моей груди наконец перестал впиваться когтями в куртку, но убирать лапы не спешил, держался с упрямством существа, пережившего мешок и решившего, что отпустить хозяина равносильно повторению кошмара. В моей голове его присутствие ощущалось как тёплое, настороженное пятно, пульсирующее на частоте «я тут, я никуда не ухожу, и паштет ты мне всё ещё должен».

Я потянулся к дверной ручке, но остановился. Кое-что не складывалось. На складе мне дали конверт с номером и условиями, но ни телефона, ни способа связи — ничего. Позвонить по номеру из конверта можно с любого аппарата, это понятно, но конверт — бумага, его можно потерять, порвать, забыть. Странная небрежность для людей, которые спланировали подмену водителя у Карловых.

— Стой, — сказал я водителю. — А как мне с вами связаться, если что? Мне ничего не дали. Конверт с номером это хорошо, но если я его потеряю?

Пауза. Он полез в бардачок, порылся там секунду и достал небольшой предмет. Протянул через щель между сиденьями. Я взял — в моей ладони лежал кнопочный телефон. Старый, маленький, из тех, что в моей прошлой жизни называли «бабушкофонами». Чёрный пластик, крошечный экран, физические кнопки, короткая антенна.

— Интересная штука, — сказал я, вертя телефон в пальцах. — Ретро.

Он не улыбнулся, лицо осталось таким же усталым и равнодушным, каким было всю дорогу.

— Один номер в памяти. Тот же, что в конверте. Позвоните — к вам подъедут.

Я убрал телефон во внутренний карман, рядом с белым конвертом со склада. Водитель снова полез в бардачок и положил на подлокотник папку — плотная, кремовая, с тиснёным гербом Карловых на обложке.

— Вы чуть не забыли, господин Крайонов.

Папка с материалами по бутикам, которые мне вручила Виктория Евгеньевна полтора часа назад — до газа, до склада, до бочки. Я взял её молча и задал вопрос, который вертелся в голове с момента, как мне срезали хомуты.

— А вы не боитесь, что я Карловых предупрежу? Расскажу княжне, что меня похитили, усыпили, показали бочку с кислотой и предложили работать на две стороны?

Тишина в салоне длилась три секунды — я считал по привычке. Он ответил медленно, и в его голосе я услышал что-то похожее на искреннее равнодушие, настолько глубокое и спокойное, что оно граничило с философией.

— Во-первых, мне на самом деле плевать, — сказал он. — Я в этой ситуации далеко не самое главное звено.

Он чуть повернул голову, и я увидел его профиль — усталый, обветренный, с морщинами вокруг глаз, которые говорили о годах работы, где «плевать» было единственным способом не сойти с ума.

— А во-вторых… рискнёте?

Последнее слово повисло в тишине, и я понял, что это был не вопрос. Это было напоминание. Тихое, вежливое, произнесённое голосом человека, у которого руки лежали на руле так же расслабленно, как в начале поездки, будто разговор про бочку и кислоту не сдвинул в нём ровно ничего.

«Тогда босс хотел бы посмотреть, как вы умираете.»

Фраза крупного всплыла в моей памяти сама, без усилий, как предмет, который не тонет.

— Если хватит духу — пожалуйста, — добавил водитель. — Мы не ограничиваем.

— Спасибо за поездку, — сказал я, открывая дверь. — В следующий раз, если захотите пригласить на разговор — можно без газа. Я покладистый.

Водитель не ответил. Я вышел, захлопнул дверь, и тёмно-синяя машина мягко тронулась с места, влилась в поток и исчезла за поворотом, оставив после себя лёгкий запах сигаретного дыма и ощущение, что за мной продолжают наблюдать.

Я стоял на тротуаре, прижимая к груди Чешира, который наконец ослабил хватку и сидел на моей руке, как мохнатый чёрный свёрток с жёлтыми глазами, полными праведного возмущения.

«Паштет. Сейчас. Немедленно. Тройная порция. И молоко. Тёплое. В блюдечке. И чтобы никаких мешков. Никогда. Больше. Никогда.»

— Скоро, — сказал я вслух. — Потерпи.

«Моё терпение закончилось в том мешке. Я теперь существо без терпения. Чистая ярость и голод. У меня даже мысли длинные не собираются. Это знак. От голода и мешка совсем дурно стало.»

Я посмотрел на часы. Четвёртый час дня. С утра я ничего не ел. Голова гудела, во рту стоял привкус химии и металла, и моё тело настойчиво требовало двух вещей — кофе и еды. В этом порядке. Всё остальное — Ксюша с её «серьёзным разговором», Катя с «не по делу», папки Карловой, четыре миллиона от неизвестных — могло подождать десять минут, пока я не затолкаю в себя что-нибудь горячее и калорийное.

Я перебежал дорогу, лавируя между машинами, одна притормозила, вторая обругала гудком, и толкнул стеклянную дверь кофейни напротив. Колокольчик звякнул над моей головой, горячий воздух ударил в лицо сразу, глянцевые столы, витрина с круассанами и маффинами, вечная очередь из двух-трёх человек перед стойкой.

За стойкой стоял парень, и мой мозг зафиксировал это раньше, чем я осознал, почему это важно. Парень. Молодой, лет двадцати двух, с короткой стрижкой и чёрном фартуке с логотипом, двигавшийся за стойкой с суетливой торопливостью человека, работающего на подмене. Его пальцы скользили по кнопкам кассы неуверенно, он переспросил у женщины передо мной размер стакана, и вся его фигура транслировала одно — «я тут временно, и мне самому от этого не по себе».

За стойкой стоял парень. Я моргнул. Посмотрел ещё раз — медленнее, как будто во второй раз мозг мог выдать другой результат. Нет, парень. Не она.

Я знал график — мозг считывал закономерности автоматически, как дышал, без сознательного усилия. Я ходил в эту кофейню регулярно, в одни и те же часы, и видел, кто работает по каким дням. Она работала по средам, четвергам и пятницам, дневная смена. Сегодня — четверг.

И мысль пришла сама, без приглашения — в груди что-то кольнуло, коротко, как иголкой. Произошло то, чего она боялась все эти недели.

Память сработала по ассоциации, вытащив из архива всё, что я фиксировал на автомате за эти недели. Первый день, когда я зашёл за кофе после открытия агентства. Широкая улыбка, но уголки губ тянутся вниз. Пальцы дрожат на кассе. Взгляд мечется к витрине и к двери. Лицо улыбается, глаза — нет. Тогда я списал на бытовое — проблемы дома, ссора, долги, начальство. Мало ли причин у молодой женщины для тревоги.

Но потом я заходил снова, и каждый раз замечал, что тревога нарастает. Рывками, с провалами в ложное спокойствие, когда она убеждала себя, что всё наладится, и на день-два возвращалась в норму. Потом срыв — резче предыдущего. Пальцы дрожали сильнее. Круги под глазами темнели. Улыбка сжималась. В мой последний визит — дня три назад, перед поездкой к Карловым — я заметил, что она вздрагивала каждый раз, когда открывалась входная дверь. Поворачивала голову, проверяя, кто вошёл. Рефлекс, который вырабатывается у людей, живущих в постоянном ожидании удара.

И вот сегодня её нет. В её смену. На подмене — парень, который не знает, где стоят стаканы.

Женщина передо мной получила свой латте и отошла. Я подошёл к стойке.

— Добрый день, — сказал я.

— Здравствуйте, — парень вскинул голову и изобразил улыбку, вышедшую кривой от напряжения. — Что будете?

Я не стал давить сразу — вместо этого сделал то, чему меня учили в школе ФСБ на курсе оперативной психологии. Сначала — нормальный контакт. Стать клиентом, стать привычным, стать безопасным.

— Слушай, — сказал я, чуть понизив голос и наклонившись к стойке с лёгкой озабоченностью на лице. — А девушка, которая обычно по четвергам работает — она сегодня не вышла?

Парень замялся. Я прочитал его мгновенно — первый импульс отмахнуться дежурным «не в курсе». Но я уже улыбался — уголки губ вверх, пауза, взгляд прямо в его, — и это сработало.

— Да, не вышла, — сказал он. — Меня попросили подменить, я вообще-то по выходным обычно.

— Жаль, — сказал я. — Мы с ней договаривались после смены прогуляться. В соцсетях списались, она мне свою страничку скидывала, но там не её фотография стояла, а какой-то пейзаж, и я не уверен, что правильно нашёл. Написал ей утром — молчит. А номер так и не успел взять, всё как-то на бегу общались, через стойку.

Парень чуть смягчился. Я видел это по его плечам — опустились на сантиметр, напряжение ушло. Передо ним стоял обеспокоенный молодой мужчина, у которого сорвалось свидание, и это была простая, понятная, вызывающая сочувствие история.

— Ладно, — сказал я, переключая тон на бытовой, будто вопрос с девушкой был закрыт и я просто пришёл за кофе. — Сделай тогда американо с молоком, без сахара, со льдом. И круассан — есть с индейкой?

— Есть, — парень кивнул, заметно обрадовавшись, что разговор свернул в привычное русло. — С индейкой, салатом и черри. Свежие, утренняя выпечка.

— Давай. И покрепче, если можно, день тяжёлый.

Он начал готовить заказ, и я видел, как его движения стали увереннее — кофемашина, стакан, молоко, лёд. Привычная последовательность, которая возвращала ему контроль. Именно этого я и ждал. Человек, который чувствует себя уверенно в своём пространстве, отвечает на вопросы охотнее, чем тот, которого зажали в угол.

За соседним столиком две девушки что-то обсуждали вполголоса, склонившись над одним телефоном. Одна смеялась, другая качала головой с видом человека, которому смешно, но признавать это нельзя. Чешир на моей руке повернул голову в их сторону, понюхал воздух и потерял интерес — ни паштета, ни угрозы, ни смысла. Кофемашина взревела, выдала порцию пара и умолкла.

Я выждал, пока он утрамбует лёд в стакан, и спросил — между делом, как будто мысль только что пришла в голову.

Имя я знал. Вспомнил бейджик — маленький, чёрный, с белыми буквами, приколотый к фартуку слева, чуть ниже ключицы. Каждый раз, когда она протягивала мне стакан, бейджик оказывался на уровне глаз. «Майя». Я тогда прочитал его автоматически, как читал всё, что попадало в поле зрения, и убрал в ту часть памяти, которая хранила бесполезные мелочи. Теперь мелочь пригодилась.

— А как думаешь, что с Майей могло случиться?

Он пожал плечами, не отрываясь от кофемашины.

— Я точно не знаю, — сказал он. — Менеджеру утром позвонила, сказала, что не сможет. Голос, говорят, был такой… ну, не очень. — Он помолчал, вспоминая. — Вообще она последнее время дёрганая была. Вздрагивала от всего. Менеджер говорил, пару раз просилась уйти пораньше, типа ей нужно куда-то. А потом оставалась и работала до конца. Странно, короче.

Я покивал, изображая нарастающую тревогу — бровь чуть сдвинута, губы сжаты, взгляд вниз и в сторону.

— Слушай, я реально переживаю, — сказал я тише, когда он поставил мой стакан на стойку. — Может, ты мне дашь её номер? У меня его нет, мы только через переписку общались. Позвоню ей, узнаю, как она. Вдруг ей правда плохо и нужен кто-то рядом.

Парень колебался. Я не торопил — давление в такой ситуации работает в обратную сторону. Молчал, ждал, держал на лице выражение человека, которому не всё равно.

— Ну… ладно, — сказал он наконец. — Только вы ей скажите, что я ни при чём, окей? А то менеджер потом…

— Само собой, — кивнул я.

Он продиктовал номер. Я забил его в смартфон и убрал телефон в карман.

— Спасибо. И за кофе тоже, — сказал я. — Как записать? Роман.

Он взял маркер, черкнул на стакане моё имя и протянул бумажный пакет с круассаном.

Мысли вернулись к Майе.

Она мне никто. Бариста в кофейне через дорогу от офиса. Имя я запомнил с бейджика, номер вытянул из её коллеги за пять минут разговора у стойки. Мы обменялись в общей сложности парой десятков фраз, и все они сводились к вариациям на тему «молоко обычное или альтернативное» и «маффины по акции, при покупке кофе за полцены».

И всё-таки что-то внутри меня отказывалось отпустить эту мысль.

Виктория Евгеньевна Карлова ясно дала понять «завтра». Приступать к бутикам — завтра. У меня был вечер и ночь, свободные от дела, если не считать Ксюшу с её «серьёзно, Рома, это важно» и Катю с её «не по делу». Время было. Не много, но достаточно, чтобы хотя бы позвонить. Узнать, что случилось. Понять, нужна ли помощь, которую я в состоянии предложить.

Потому что я знал, знал с той же холодной ясностью, с которой профайлил людей по микродвижениям и дыханию, что нарастающий страх, который я наблюдал в ней неделями, не мог рассосаться сам. Такие вещи не рассасываются. Они накапливаются, уплотняются и в какой-то момент прорываются событием, после которого человек либо обращается за помощью, либо перестаёт выходить из дома, либо пропадает совсем. И сегодняшнее отсутствие Майи на смене выглядело именно как этот момент прорыва.

Можно было не лезть. Заняться своими делами, бутиками Карловой, четырьмя миллионами от неизвестных, Ксюшей, Катей, Женей. У меня хватало собственных проблем, и каждая из них была крупнее, опаснее и дороже, чем тревога незнакомой бариста.

Но за двадцать лет службы я усвоил одну вещь, которую никакая учебка не преподавала если ты видишь, что человеку плохо, и можешь помочь, и не помогаешь, ты потом будешь думать об этом в три часа ночи, и никакие закрытые дела не заглушат тихий голос, который спросит: «А почему ты прошёл мимо?»

Мне не хотелось слышать этот голос, потому что он всегда оказывался прав.

Я отошёл к витринному окну, сделал первый глоток, и привкус химии, стоявший во рту с пробуждения на складе, наконец отступил, уступая место знакомой, надёжной горечи кофейных зёрен. За стеклом по тротуару прошла женщина с коляской, на секунду загородила обзор и исчезла за углом.

«А мне? А мне что? Я голодный! Я из мешка! Мне тоже нужна еда! Рома! Рома, ты жуёшь при мне! Это несправедливо! Это жестоко! Это хуже мешка!»

— Паштет в офисе, — сказал я вслух, откусывая круассан, на что мне недовольно пустили когти в шею.

«Можно было первого и меня покормить вообще-то.»

Индейка была тёплой, листья салата хрустели, черри лопались на зубах кисло-сладким соком, и моё измученное тело приняло еду с благодарностью, которую я почувствовал физически — как тепло, разливающееся от желудка по всему организму, возвращающее силы и ясность мысли.

Я вышел из кофейни, пересёк дорогу обратно и направился к входу в своё здание, дожёвывая круассан на ходу и запивая кофе. В одном кармане лежал смартфон с номером Майи, в другом — кнопочный телефон со склада и белый конверт, под мышкой — папка Карловых.

Папка. Я покосился на неё. Виктория Евгеньевна ждёт отчёта по бутикам. Завтра — приступать. Значит сегодня вечером нужно хотя бы пролистать материалы, понять объём, прикинуть маршрут. Когда тебя собираются растворить в бочке с кислотой, такие вещи вылетают из головы с поразительной лёгкостью.

Ксюша ждала наверху. «Серьёзно, Рома. Это важно.»

Я допил кофе, выбросил стакан в урну у входа и толкнул дверь.