Виктория Евгеньевна откинулась в кресле, скользнув по мне тем оценивающим взглядом, который я уже привык считывать как рабочий инструмент, и вдруг её глаза остановились на моей шее. Точнее — на чёрном меховом воротнике, который обвивал мою шею с таким видом, с каким дорогой аксессуар обвивает шею модели на обложке журнала, только этот аксессуар время от времени дышал, урчал и требовал паштет.

Я мгновенно отметил кое-что интересное. Чешир сидел на мне с того момента, как я вошёл в кабинет — чёрный, блестящий, заметный на фоне моей одежды, занимающий половину воротника. Мы провели в этом кресле уже минут пятнадцать, обсуждая склады, мёртвых свидетелей и полтора миллиона. И за всё это время Виктория Евгеньевна ни разу не посмотрела на кота. Ни одного взгляда, ни одного микродвижения зрачков в его сторону, ни одной паузы, которая выдала бы, что она вообще его видит.

И вот теперь, сразу после того, как тема мёртвых бандитов легла между нами тяжёлым молчанием, — она вдруг «замечает» кота, и я почувствовал, как внутри щёлкнул знакомый переключатель внимания.

Я знал этот приём. Встречал его десятки раз в переговорных комнатах прошлого мира, где опытные следователи после особенно напряжённого блока допроса переключали внимание на что-нибудь бытовое — часы на стене, чашку кофе, пятно на рукаве — чтобы сбить ритм, дать собеседнику выдохнуть и перевести разговор на новый уровень. Карлова сделала то же самое, только вместо часов использовала моего кота. Она видела Чешира с первой секунды, видела его и в коридоре, и когда я садился в кресло, и всё время, пока мы говорили. Просто выбрала момент.

Профессионально — я оценил и мысленно поставил ей ещё одну галочку в своём внутреннем досье, в графе «манипуляция разговором».

Чешир лежал неподвижно, прикрыв глаза, с демонстративным равнодушием существа, которому глубоко наплевать на обстановку кабинета, на стоимость мебели и на то, что напротив него сидит одна из самых влиятельных женщин Московской области. Его хвост свисал по моему плечу, чуть покачиваясь, и чёрная блестящая шерсть бомбейской породы поглощала свет из окна, делая его похожим на кусок живой тени, прилепившийся к моему воротнику.

— О, — произнесла Виктория Евгеньевна, и в этом коротком звуке я уловил смесь удивления и чего-то, похожего на брезгливое любопытство. — Я смотрю, этот не совсем красивый всё ещё с тобой. Думала, ты его давно выкинул.

Внутри моей головы мгновенно вспыхнуло чужое возмущение, горячее, как раскалённый паштет на сковороде.

«Мразь. Княжна выкинула такого прекрасного меня. Такого великолепного, блестящего, идеального. Выкинула. Меня. Запомню.»

Я сохранил лицо — привычка, отработанная за годы в допросных комнатах прошлого мира, где любая микромимика могла стоить жизни. Чешир, к его чести, тоже не шевельнулся, продолжая изображать декоративный шарф с особенно убедительной неподвижностью. Только кончик хвоста дёрнулся один раз, коротко и резко, выдавая то, что его мысленный крик скрыть не мог.

— Привык, — коротко ответил я. — Удобно. Шею греет.

Виктория Евгеньевна чуть приподняла бровь, оценивая мой ответ, и, видимо, решив, что тема кота не стоит дополнительных минут её рабочего времени, перешла к делу. Пальцы её левой руки легли на папку, которая лежала перед ней рядом с первой — чуть тоньше, с другим цветом обложки, синим вместо бежевого. Я отметил это автоматически, и профайлерская часть моего сознания зафиксировала — две папки, два дела, второе подготовлено заранее. Она знала, что разговор дойдёт до этой точки, ещё до того, как я сел в кресло.

— У меня есть бутики, — начала она, и голос её стал чуть суше, деловитее, лишившись той лёгкой усмешки, с которой она комментировала Чешира. — Несколько точек в торговых центрах. Серпухов, Чехов, Подольск. Три города, семь магазинов, в каждом — мой персонал, моя продукция, мои деньги.

Она произнесла «мои деньги» с такой спокойной тяжестью, что слова упали на стол между нами и остались лежать, напоминая о том, что для княжны Карловой деньги — это та же территория, что поместье, охрана и род. Тронешь одно — ответишь за всё.

— На эти точки идут нападки, — продолжила она. — Скрытые, аккуратные, растянутые по времени. Кто-то портит продукцию прямо на месте, в магазинах, причём каким образом — мои люди пока установить не смогли. Товар в порядке на складе, в порядке при доставке, проверен при приёмке. Проходит два-три дня на витрине — и всё. Брак. Дефекты, которых не было при загрузке. Ткань расползается по швам, фурнитура окисляется, кожа трескается в местах, где трескаться физически не может. Мои эксперты говорят — похоже на магическое воздействие, точечное, направленное, с хорошим знанием материалов.

Я слушал, фиксируя детали. Точечная порча продукции — это требует доступа к товару, знания ассортимента и, если магия, — физического присутствия рядом с объектом. Кто-то приходит в магазин, касается вещей и уходит, оставляя на них что-то вроде замедленной бомбы. Либо это делает кто-то из персонала.

— Это ещё полбеды, — сказала Виктория Евгеньевна, и голос её стал на полтона ниже, тяжелее, с той контролируемой злостью, которую она, я видел это по её плечам, держала глубоко внутри, не выпуская наружу. — Продавцы. Новые сотрудники, которых мы берём в бутики, буквально через два-три дня после выхода на работу оказываются на больничном. Переломы, вывихи, растяжения. Один поскользнулся на улице — ровный асфальт, сухая погода, ни льда, ни мороза, просто шёл по тротуару и упал так, что нога сложилась под неестественным углом. Другая девочка споткнулась на лестнице в собственном подъезде, где ходила тысячу раз, и сломала запястье в двух местах. Третий получил перелом ключицы, когда его «случайно» задел прохожий на парковке торгового центра. Каждый случай — отдельный, «случайный», ни в одном нет прямых улик, ни в одном нет свидетелей, которые видели бы что-то подозрительное.

Я чувствовал, как в голове выстраивается схема, знакомая по десяткам дел из прошлой жизни, где «случайности» складывались в закономерность, которую невозможно было объяснить совпадением. Три города, семь магазинов, систематическая порча товара и систематическое выведение персонала из строя — это координированная атака, спланированная кем-то, кто знает расположение точек, знает график работы сотрудников и, вероятнее всего, использует магию, чтобы не оставлять следов.

— Сколько человек пострадало? — спросил я.

— За последние два месяца — одиннадцать, — ответила она. — Все новые. Старые сотрудники, которые работают давно, пока не тронуты. Только те, кого мы нанимаем на замену.

Я отметил это. Старых не трогают — значит, цель не в том, чтобы закрыть бутики полностью. Цель — помешать Карловой набирать новых людей, держать штат в постоянном дефиците, создавать давление. Это похоже на выдавливание, медленное и методичное, рассчитанное на то, что рано или поздно княжна либо сдастся, либо допустит ошибку.

«Паштетом пахнет», — мелькнуло в голове чужое, ленивое, с интонацией существа, которому интересно ровно настолько, насколько происходящее влияет на его рацион.

Я мысленно отмахнулся от Чешира и сосредоточился на Карловой.

— Мне нужно будет осмотреть точки, поговорить с персоналом, проверить системы наблюдения, — сказал я. — И ещё — список пострадавших, даты и обстоятельства каждого инцидента. Если есть медицинские заключения, тоже пригодятся.

— Всё будет предоставлено, — кивнула она. — Элисио передаст тебе папку с материалами на выходе.

Я помолчал секунду, собираясь с мыслями, и решил, что момент подходящий. Разговор шёл ровно, деловито, и если я хотел перевести его на другой уровень, лучшего окна могло не быть.

— Виктория Евгеньевна, — сказал я, чуть подавшись вперёд в кресле, и мой голос стал на полтона тише, плотнее, — давайте на секунду поговорим откровенно. Вы ведь знаете про моё поместье. Знаете, что произошло.

Я поднял правую руку и показал ей кольцо — родовой перстень Крайоновых, который теперь сидел на моём безымянном пальце с той неподвижной тяжестью, к которой я до сих пор привыкал. Камень тускло блеснул в свете из окна, и я заметил, как взгляд Карловой на мгновение задержался на нём — коротко, оценивающе, с тем профессиональным вниманием, с каким ювелир смотрит на камень, определяя подлинность.

— Я теперь глава рода, — сказал я.

Виктория Евгеньевна откинулась в кресле, скрестила руки на груди — жест, который у другого человека означал бы закрытость, но у неё выглядел скорее как пауза, способ отмерить расстояние между моими словами и её ответом.

— Знаю, — сказала она. — Мне доложили.

Пауза. Её глаза смотрели на меня с выражением, в котором я прочитал что-то среднее между снисхождением и тем осторожным интересом, с каким наблюдают за щенком, который впервые оскалил зубы.

— Крайонов, — произнесла она, и в её голосе мелькнула тень усмешки, короткая, контролируемая, рассчитанная ровно на то, чтобы я её заметил. — Ты ещё слишком молод, чтобы играть в эти игры. Глава рода — это титул. Титул без ресурса, без союзников, без сети — это красивое кольцо на пальце и больше ничего. Ты это понимаешь?

Я понимал. Внутри меня сорокалетний мужик, прошедший через такое количество властных игр, что хватило бы на три биографии, усмехнулся про себя — горько, с той самой иронией, которая рождается, когда тебе объясняют очевидное, а ты не можешь сказать «я это знал ещё до того, как ты родилась», потому что снаружи тебе двадцать и выглядишь ты соответственно.

«Ага, маленький», — подумал я. — «Смотри, княжна, чтоб мой „маленький“ однажды тебя не подвинул.»

Мысль была грубая, смелая, из тех, которые я держал при себе и никогда не выпускал наружу, потому что в моём прошлом мире за такие мысли, произнесённые вслух, можно было получить пулю от менее спокойных коллег по управлению. Я позволил себе одну секунду внутренней усмешки и вернулся к лицу, которое сидело напротив.

— Понимаю, — сказал я вслух. — У меня пока нет ресурса, нет сети, и есть люди, которые настроены против меня достаточно серьёзно, чтобы я об этом помнил.

— Вот именно, — кивнула она. — Среди Первых домов есть те, кому новый глава Крайоновых — как кость в горле. Поднимать эту тему сейчас, пока ты голый и без зубов — рискованно. Для тебя. И, косвенно, для тех, кто рядом с тобой.

Я уловил в последней фразе намёк, тонкий, завёрнутый в заботу о моей безопасности, но на деле означающий — не втягивай меня в свои проблемы раньше времени. Карлова играла на нескольких уровнях одновременно, и каждый её совет был одновременно предупреждением и инструкцией.

— Хорошо, — сказал я, выпрямляясь в кресле. — Я всё прекрасно понимаю. Но мне нужно знать одну вещь. Как мне к вам относиться? Как к союзнику? Или как к кому?

Виктория Евгеньевна посмотрела на меня с выражением, в котором мелькнуло что-то, похожее на одобрение — быстрое, мимолётное, тут же спрятанное обратно за рабочую маску.

— А кристалл тебе не подсказал? — спросила она. — Ты ведь должен был почувствовать это при прикосновении. Тринадцать родов, тринадцать нитей. Карловы были среди них.

Я вспомнил — тепло, доверие, ощущение союзника, считанное с кристалла через отпечаток отца. Карловы стояли в моей внутренней карте родов как «свои», тёплые, надёжные, и кристалл подтвердил это без оговорок. Мой отец доверял этому роду. Вопрос в том, доверял ли он конкретно Виктории Евгеньевне или роду в целом, и совпадает ли это доверие с тем, что происходит сейчас, десять лет спустя.

— Кристалл подсказал, — сказал я. — Но я привык проверять ощущения словами. Не юлите, Виктория Евгеньевна.

Она чуть дёрнула уголком губ — то ли усмешка, то ли одобрение прямоты, то ли раздражение от того, что двадцатилетний барон разговаривает с ней так, будто они равны. Я следил за её микромимикой, считывая каждое движение. Мышцы вокруг глаз расслаблены, вопрос не вызвал тревоги. Плечи лежат ровно, без напряжения, угрозы она не чувствует. Пальцы на столе спокойны — значит, ответ у неё готов, и готов давно.

— Ну а что юлить, — сказала она, и голос стал проще, ровнее, будто она сняла один из своих рабочих слоёв и показала мне то, что было под ним. — Давай скажем так, Крайонов. Мы с тобой — союзники. Твой отец и мой род работали вместе долго и продуктивно. Я не вижу причин это менять. Если хочешь — можешь принести вассальную клятву. Мой род будет тебя защищать, и это будет зафиксировано официально, через Канцелярию, через кристаллы, через всё, что полагается.

Вассальная клятва. Я знал, что это такое, — изучил ещё в первые недели после переноса, когда штудировал законодательство Империи, сидя в библиотеке интерната и стараясь не выглядеть слишком умным для своего возраста. Вассальная клятва означала защиту рода-сюзерена, доступ к его ресурсам и сети — и одновременно обязательства, которые превращали самостоятельного главу рода в подчинённого. Красивая сделка, если смотреть со стороны. Удобная клетка, если смотреть изнутри.

— Спасибо, — сказал я, и в моём голосе прозвучала благодарность ровно в том количестве, которое полагается при вежливом отказе. — Ошейник на шею вешать пока не хочу. Я и так, работая с вами, чувствую себя как собака на побегушках — бегаю, ищу, приношу в зубах. Зачем ещё и поводок?

Виктория Евгеньевна посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом — тем самым, который она использовала, когда оценивала то, что стоит за словами собеседника, скрытое намерение, спрятанное за формулировкой. Я выдержал этот взгляд, глядя прямо, держа лицо ровным, спокойным, с лёгкой иронией в углах губ, которую я научился контролировать ещё в прошлой жизни, на допросах, где от выражения лица зависело больше, чем от содержания ответа.

— Ты, я смотрю, стал дерзким, — сказала она, и в её голосе я не услышал угрозы, скорее — констатацию, с той же интонацией, с какой отмечают, что погода за окном изменилась.

— Ситуация была, — ответил я и пожал плечами. — Чуть не сдох. После такого либо становишься дерзким, либо перестаёшь быть.

Пауза. Короткая, заполненная тишиной кабинета и далёким шорохом вентиляции за стеной. Я решил использовать эту паузу, пока она не закрылась.

— Кстати, раз уж мы говорим откровенно, — сказал я, понижая голос. — Вы не знаете, кто это был? Похищение, арена — вся эта история. Мне бы хотелось понять, кто за этим стоит.

Я смотрел на неё внимательно, всем своим профайлерским аппаратом, который работал сейчас на полную мощность, считывая каждую мышцу, каждый микрожест, каждое едва заметное движение зрачков. И я увидел.

Она ответила быстро — может быть, на полсекунды быстрее, чем следовало.

— Нет, — сказала Виктория Евгеньевна. — Не знаю.

Короткое слово. Два слога. И в этих двух слогах я считал всё, что мне было нужно. Взгляд не ушёл в сторону, подбородок не дрогнул, руки остались на месте — всё выглядело безупречно, профессионально, отрепетированно. Вот только дыхание. Одна лишняя пауза между вдохом и словом «нет», та самая микрозадержка, которую тело делает, когда мозг на долю секунды решает, какую версию ответа выбрать. Человек, который действительно не знает, отвечает «нет» на автомате, без усилия, и дыхание продолжается ровно. Человек, который знает и решает соврать, в этот момент задерживает воздух — тело готовится к более длинному ответу, мозг его обрезает.

Она врала, и я видел это так же ясно, как видел папку на столе и перстень на своём пальце. Виктория Евгеньевна Карлова знала что-то о моём похищении, может быть, не всё, может быть, фрагмент, может быть, имя или направление, но знала.

И при этом я понимал, что раскалывать её сейчас — бессмысленно. Это княжна. Глава одного из тринадцати Первых домов, женщина с ресурсом, сетью и влиянием, которые превышали мои собственные в сотни раз. Я мог видеть ложь, но заставить её говорить правду на моём текущем уровне, с моим текущим статусом голого барона без армии и без сети? Это было бы примерно так же эффективно, как требовать от кабана Тимошки предъявить паспорт.

Мысленно я положил эту информацию рядом с мёртвыми свидетелями по делу складов — на ту же полку, где копились вещи, к которым я вернусь позже, когда у меня будет больше рычагов.

— Ладно, — сказал я, и голос мой звучал ровно, без обиды и без нажима. — Если что-то всплывёт — буду благодарен.

— Разумеется, — ответила она, и я отметил, что её плечи на миллиметр расслабились, отпуская напряжение, которое она сама, возможно, даже не замечала. Тема закрылась, и мы оба знали, что она закрылась временно, как дверь, которую не заперли на замок.

Виктория Евгеньевна выпрямилась в кресле, взяла со стола бежевую папку по делу складов и подвинула её ко мне через стол.

— Здесь то, что мои люди получили от тех ребят до того, как… — она сделала короткую паузу, подбирая формулировку, которая ни к чему не обязывала. — До того, как разговоры прекратились. Информации мало, но что есть — твоё. И там же наличные. Как ты любишь.

Я взял папку, ощутив пальцами её вес — бумаги и что-то плотнее, тяжелее, завёрнутое в конверт на дне. Полтора миллиона наличными. Княжна Карлова платила так, как привыкла платить — без переводов, без следов в банковской системе, конвертом в папке, из рук в руки. В моём прошлом мире так рассчитывались люди, которые предпочитали, чтобы определённые суммы не фигурировали ни в каких отчётах, и я оценил знакомую логику.

— Материалы по точкам тебе передаст Элисио на выходе, — добавила она. — Адреса, графики, контакты управляющих. Начни с серпуховской точки, там было больше всего инцидентов.

— За эту работу, — продолжила Виктория Евгеньевна, откидываясь в кресле, — заплачу так же, как за прошлую. Для моего рода эти точки имеют стратегическое значение, и мне нужно понять, кто ставит мне палки в колёса. Ты должен найти источник — имя, род, группу, что угодно, за что можно зацепиться.

Я кивнул, но внутри уже разворачивалась знакомая работа, та часть сознания, которая не верила словам и проверяла всё через логику, через несоответствия, через ощущение, что собеседник говорит правду, но не всю правду.

Бутики. Семь магазинов в трёх городах. Порча продукции и переломы продавцов. Серьёзная проблема для любого бизнеса, раздражающая и дорогая, но для княжны уровня Карловой — решаемая обычными средствами. Усилить охрану, поставить магические щиты на товар, нанять своих магов для контрнаблюдения, у неё хватало ресурсов на все три варианта и ещё на десяток сверху.

Тогда почему она платит мне столько же, сколько за дело со складами, где речь шла о миллионных хищениях и родовой войне?

Я помнил по прошлому опыту — Карлова работала широко, и далеко не всё в её сети было прозрачным. Это было ощущение, сложившееся за месяцы работы рядом с ней, скорее фоновый шум, который улавливаешь, когда долго наблюдаешь за человеком и замечаешь несоответствия — слишком много охраны для обычных бутиков, слишком нервная реакция на сбои в штатном расписании, слишком большие деньги за задачу, которую можно было бы решить парой магов и десятком охранников.

Что-то за этими бутиками стояло ещё, что-то, о чём Виктория Евгеньевна мне рассказывать явно не собиралась. Я мысленно развернул знакомую схему — зачем богатый и влиятельный клиент платит детективу больше, чем стоит видимая задача — и каждый из вариантов ответа, которые выстроились в моей голове, указывал в одну сторону — за публичным фасадом этих бутиков работает что-то, что княжна ценит значительно дороже, чем витрину с одеждой.

Я пока не знал, что именно. Но я знал, что узнаю.

Я кивнул, встал, прижимая папку к боку левой рукой, и почувствовал, как Чешир на моей шее чуть шевельнулся, устраиваясь поудобнее после долгого неподвижного лежания. Его хвост скользнул по моему плечу, и в моей голове раздалось ленивое, сытое, пропитанное самодовольством:

«Великолепного. Она сказала — думала, что давно выкинул. Запомню. Мне полагается паштет. Двойная порция. За моральный ущерб.»