Машина свернула к знакомым воротам, и я поймал себя на том, что ищу глазами ту самую каменную полосу вокруг южного дерева, привезённого с юга. Полоса была на месте, пазы под зимний купол тоже, газон вылизан до состояния хирургического стола. Шикарность поместья Карловых за время моего отсутствия ничуть не пострадала — скорее наоборот, обросла парой новых фонарей вдоль подъездной дорожки и свежей волной подстриженного кустарника, в котором я уловил знакомый ритм княжеского перфекционизма.

На воротах машину пропустили мгновенно, одним плавным движением шлагбаума, похожим на приветственный жест. Охранник у будки коротко кивнул водителю, шагнул в сторону, давая дорогу, и даже не потянулся к планшету, который висел у него на ремне в кожаном чехле. В прошлый мой визит тут проверяли удостоверение, сличали фотографию с лицом, вносили данные, заставляли ждать — полный набор ритуалов, через которые пропускают чужих. Сейчас Maybach с гербом Карловых на решётке работал как пропуск сам по себе, и у меня мелькнуло ощущение, что машины этого рода давно вписаны в какой-то невидимый реестр доверия, где проверка заменяется распознаванием на уровне рефлекса.

Подъездная дорожка мягко вильнула вправо, огибая фонтан с низкой стенкой, который я помнил по первому визиту, и вывела к парадному крыльцу. Газоны по бокам лежали ровные, густые, вычищенные до хирургической точности — на этой территории сорняк чувствовал бы себя примерно так же уместно, как я на приёме у императора.

Элисио ждал на верхней ступени террасы, стоя ровно так, чтобы смотреть на подъезжающую машину чуть сверху вниз. Я отметил, что за прошедшее время его привычки ничуть не изменились. Та же твердая поза, тот же шёлковый платок на шее, завязанный узлом, который в моей внутренней классификации по-прежнему значился как «я — эстет, смиритесь». Улыбка — жеманная, с лёгким наклоном головы, точь-в-точь хозяин благотворительного вечера, встречающий опоздавшего гостя.

— Роман, — протянул он, как только я вышел из машины, и голос его заскользил по воздуху с привычной мелодичной неприятностью. — Рад видеть вас в добром здравии. Мы слышали о ваших… приключениях.

Слово «приключения» он произнёс тем тоном, каким обсуждают неудачную стрижку — вежливо, тактично и с полным осознанием того, что меня похитили, держали на подпольной арене и едва не убили. Элисио умел упаковывать любую информацию в обёртку формальности — талант, скорее всего, за который княжна его и ценила.

— Спасибо, Элисио, — нейтрально вежливо ответил я, как требовал этикет. — Приключения закончились. Дела — продолжаются.

Он чуть склонил голову, принимая мой тон как должное, и повёл рукой в сторону дверей, приглашая внутрь. Знакомый жест — театральный полуповорот, открывающий занавес в ложе. Я уже видел его в первый визит и тогда подумал, что Элисио репетирует его перед зеркалом; сейчас я был почти уверен в этом.

Мы вошли в вестибюль. Тот же высокий потолок со стеклянными панелями, тот же бежевый камень стен, тот же лёгкий нейтральный аромат, подобранный так, чтобы не мешать ничему и никому. Портреты предков Карловых по-прежнему смотрели изучающе, и я привычно ответил им взглядом, который означал «да, я понимаю, куда вошёл, расслабьтесь».

Элисио свернул в коридор, который я помнил по первому визиту — дерево, металлические вставки, камеры под потолком, замаскированные под фонари. Шёл он чуть впереди, держа темп, и рассказывал что-то о недавней реставрации одной из витрин, голос ровный, размеренный, в режиме экскурсии для почётного гостя. Я слушал вполуха, глаза мои занимались другим.

Охраны в коридорах стало заметно больше. В прошлый мой визит на этом участке я встретил двоих — парня с планшетом и мужчину постарше, стоявшего у поворота с видом человека, которому скучно, но платят хорошо. Сейчас мимо нас прошли четверо, каждый с коротким кивком в сторону Элисио, и я отметил, что все четверо двигались по-другому — быстрее, собраннее, с той характерной привычкой держать руки свободными, которая отличает тренированного охранника от человека в форме. После моего похищения, после всей истории с ареной, Карловы, видимо, решили усилить периметр, и это решение читалось в каждом новом лице, мелькавшем в коридорах.

Портреты предков по стенам никуда не делись, те же строгие лица в позолоченных рамах, тот же изучающий взгляд из-под тяжёлых бровей, та же молчаливая претензия на бессмертие. Один из портретов, висевший ближе к повороту, привлёк моё внимание: мужчина средних лет, с офицерской выправкой и шрамом на подбородке, смотрел прямо на меня с таким выражением, с каким обычно спрашивают «ты кто такой и почему ходишь по моему дому». Подпись на рамке я не разобрал, но по стилю мундира определил эпоху — начало прошлого века, время реформ и военных кампаний.

Виталий Сергеевич появился на повороте коридора — молча, точно ждал именно здесь, прислонившись плечом к стене рядом с одной из стеклянных витрин. Я заметил его раньше, чем Элисио — взгляд профайлера цепляется за неподвижные фигуры в движущемся пространстве, и фигура Виталия Сергеевича была неподвижной с той особой уверенностью, какая бывает у людей, привыкших контролировать периметр.

Я его узнал сразу — тот же рост, те же широкие плечи под хорошо сшитым костюмом, тот же взгляд, в котором бюрократия и сила жили на равных правах. Глава охраны Карловых, замначальника дружины, человек, который в нашу первую встречу предлагал «решить вопрос так, чтобы все остались довольны», и при этом звучал так, что хотелось проверить, нет ли за его спиной конвоя.

Он молча пристроился справа от меня, чуть позади, и пошёл с нами. Элисио даже не обернулся — появление Виталия Сергеевича вписалось в маршрут как очередная витрина с наградами. Я тоже промолчал. В голове мелькнуло — искал меня. Пока я был на арене, пока команда сходила с ума, этот человек, чужой, по сути связанный со мной только через дело, тоже искал.

Мы шли молча. Элисио впереди, я в середине, Виталий Сергеевич справа и чуть сзади. Коридор перешёл в более широкую часть, потолки стали выше, двери — массивнее. Здесь пахло деревом и чем-то цитрусовым, лёгким, едва уловимым, таким, какой используют в дорогих гостиницах, чтобы создать ощущение свежести, не перебивая запах натуральных материалов.

Я украдкой покосился на Виталия Сергеевича, ловя его отражение в стеклянной витрине, мимо которой мы проходили. Лицо нейтральное, взгляд направлен вперёд, подбородок чуть приподнят — привычная осанка человека, который провёл жизнь в структурах, где расслабленная спина читается как слабость. Руки он держал свободно, вдоль тела, пальцы чуть расставлены — готовность, въевшаяся в мышечную память, которую я узнавал, потому что сам стоял так же двадцать лет подряд в прошлом мире. Этот человек, даже идя по коридору поместья в котором находился больше чем дома, среди собственной охраны, оставался на дежурстве. Профессиональная деформация — я знал её слишком хорошо, чтобы не заметить.

Элисио остановился у двери кабинета — тяжёлой, с резными панелями и латунной ручкой, которую я помнил по первому визиту. Повернулся ко мне с привычной улыбкой и уже приоткрыл рот, чтобы произнести какую-нибудь церемонную фразу.

И тут я услышал голос Виталия Сергеевича — впервые за всю дорогу от коридора до этой двери.

— Я пытался тебя найти, — сказал он негромко, глядя прямо, и голос его звучал ровно, без сожаления, без попытки оправдаться, с той сухой честностью, которая бывает у людей, привыкших докладывать начальству правду, даже когда правда неприятная. — У меня не получилось.

Два предложения. Я пытался. Не вышло. Факт, изложенный с военной лаконичностью, в которой каждое лишнее слово было бы ложью, а каждое недосказанное — трусостью. Я знал эту манеру говорить, потому что сам говорил так же, когда терял людей на операциях в прошлой жизни — коротко, прямо, глядя в глаза, потому что отводить взгляд в такие моменты позволяют себе только те, кому стыдно за собственное бессилие. Виталий Сергеевич стыда в себе держать явно не собирался, он просто констатировал результат, оставляя мне право самому решить, что с этой информацией делать.

Но в самом факте, что он произнёс это здесь, перед дверью княжны, в присутствии Элисио, который стоял рядом, делая вид, что разглядывает резьбу на дверной панели, в этом факте было что-то, от чего я на секунду потерял заготовленный ответ.

Я знал, что люди, которые «просто выполняют работу», обычно так не поступают. Рапорт сдают начальству, результат фиксируют в документах, коридорные признания же — это уже территория личного, туда люди вроде Виталия Сергеевича заходят редко и неохотно.

Я открыл рот, подбирая слова для ответа, которого у меня толком и не было, и в этот момент Элисио постучал в дверь.

— Войдите, — раздалось изнутри.

Голос Виктории Евгеньевны я узнал мгновенно — ровный, контролируемый, с той выверенной прохладой, которая заставляла собеседника автоматически выпрямлять спину. Элисио распахнул дверь, отступил в сторону, пропуская меня, и я шагнул в кабинет, оставив ответ Виталию Сергеевичу где-то в коридоре, между его словами и моим молчанием.

Кабинет княжны Карловой был ровно таким, каким я его запомнил — просторным, светлым и лишённым всего, что не несло функции. Поверхности пустовали с демонстративной строгостью. На столе лежала только папка и стоял письменный прибор, на полках тянулись корешки юридических справочников, выстроенных по высоте, на подоконнике оставался ровным счётом один лишь падающий свет. Этот кабинет выглядел так, будто его хозяйка вычистила из жизни всё декоративное и оставила только инструменты. Массивный стол тёмного дерева стоял у окна, и свет падал на него так, что сидящий за ним человек оказывался чуть подсвечен, оставляя вошедшего гостя в полутени. Я в первый визит оценил этот приём — классика допросных комнат, только в княжеском исполнении.

Виктория Евгеньевна сидела за столом, чуть откинувшись в кресле, и смотрела на меня с выражением, которое можно было бы назвать приветливым, если бы не глаза. Глаза у неё были рабочие — оценивающие, фиксирующие, спокойные, тёмно-серые, с той особой прозрачностью, которая бывает у людей, привыкших смотреть на мир через призму расчёта. Женщина лет сорока пяти, подтянутая, с прямой спиной и руками, лежащими на столе так, будто она позировала для портрета, который потом повесят в том самом коридоре рядом с офицером со шрамом. Волосы убраны назад, тёмные, с едва заметной проседью на висках, которую она, в отличие от большинства женщин её круга, закрашивать явно считала ненужным. Костюм — тёмный, приталенный, без украшений, если не считать единственную брошь на лацкане, маленькую, серебряную, в форме герба Карловых. Я определил её ещё в первую встречу как человека, способного обсуждать криминал с той же интонацией, что и меню на ужин, и с тех пор мнение своё менять не стал.

— Крайонов, — сказала она. — Садись.

Я сел в кресло напротив стола, ощутив, как мягкая обивка приняла мой вес с той идеально рассчитанной упругостью, которая говорила о ручной работе и цене, превышающей мою месячную ренту. Кресло было удобным — ровно настолько, чтобы гость чувствовал себя принятым, но спинка держала прямо, не давая расслабиться и откинуться. Мелочь, дизайнерское решение, но я оценил замысел: в этом кресле ты сидишь собранно, внимательно, готовый к разговору. Ни один гость княжны Карловой не засыпал на этой обивке.

— Давай сначала закроем прошлое дело, — сказала Виктория Евгеньевна, и пальцы её правой руки легли на папку, лежавшую перед ней. — Склады.

Я кивнул. Дело со складами тянулось с моего второго контракта у Карловых — банда, которая грабила их логистическую сеть. Я нашёл налётчиков, вычислил схему, передал данные. Имя рода, который стоял за ними, — отдельная история, и этот кусок я закрыть до конца не смог. Похищение вмешалось раньше, чем я добрался до верхушки.

— Налётчиков ты нашёл, — продолжила она, не открывая папку. — Схему раскрыл. Имя рода — нет.

Я принял это как констатацию — факт лёг на стол ровно и сухо, с точностью бухгалтерской записи, в которой каждая цифра на своём месте.

— Имя рода — нет, — подтвердил я. — Не успел.

— Знаю, — сказала она. — Я в курсе, что с тобой произошло. Виталий Сергеевич тебя искал, когда ты пропал. Мои люди подключились к поискам, связались с Канцелярией, проверили несколько зацепок. Результата это, к сожалению, не дало, но усилия были.

Она произнесла «к сожалению» тем тоном, которым люди её уровня выражают максимум сочувствия — коротко, без надрыва, с пониманием, что на сочувствии далеко не уедешь.

— Изначально я планировала выплатить тебе миллион, — продолжила Виктория Евгеньевна. — Контракт был на два с половиной за полное закрытие, имя рода включено. Ты выполнил большую часть, но ключевую деталь не довёл.

Пауза. Короткая, контролируемая. Я молчал, потому что торговаться с княжной Карловой — занятие примерно такого же уровня целесообразности, как объяснять кабану Тимошке правила дорожного движения.

— Но учитывая обстоятельства, — она чуть наклонила голову, и в этом наклоне мелькнуло что-то, похожее на уважение, — полтора миллиона. За работу, за риск и за то, что ты вернулся в рабочее состояние быстрее, чем я ожидала.

Полтора миллиона. Цифра повисла в воздухе, и я, стараясь не менять выражение лица, мысленно раскрутил калькулятор, который в голове бывшего капитана ФСБ включался автоматически при любой финансовой информации. Содержание поместья — сто пятьдесят тысяч в месяц, это тот минимум, который Яков вытягивал из бюджета последние десять лет, обходясь без половины того, что нормальное поместье требует по умолчанию. Отцовский бюджет был рассчитан на двенадцать лет, десять прошло, оставалось два — примерно три с половиной миллиона, если Яков продолжит экономить. Полтора миллиона от Карловой добавляли к этой сумме ещё десять месяцев жизни, и я ощутил, как где-то глубоко внутри, в той зоне, которую я обычно игнорировал, отпустило напряжение, жившее там так давно, что я перестал его замечать. Деньги закрывали дыру, образовавшуюся после моего возвращения из подвала с кристаллом, когда масштаб ответственности за поместье, за Якова, за весь дом обрушился на меня вместе с титулом главы рода.

— Благодарю, — сказал я. — Это справедливо.

— Это практично, — поправила она. — Справедливость — категория для судей. Я предпочитаю эффективность.

Виктория Евгеньевна откинулась в кресле, и взгляд её чуть сместился — с моего лица на что-то за моим плечом, на секунду сверяясь с мыслью, которую она держала про запас.

— Из тех людей, которых скрутили по твоей наводке, — сказала она, — информации удалось получить немного. Они работали через посредников, контакт с заказчиком был в одну сторону, денежный след обрывался на третьем звене.

— Мне обещали с ними пообщаться, — сказал я. — Я рассчитывал на это после возвращения.

Княжна посмотрела на меня прямо, и в её взгляде я прочитал только одно — ту самую ровную, рабочую констатацию, к которой уже привыкал за время нашего знакомства. Взгляд человека, который давно перестал тратить эмоции на вещи, изменить которые нельзя.

— К сожалению, Крайонов, тебе уже не с кем будет общаться.

Я почувствовал, как фраза легла в тишину кабинета и осталась там лежать — тяжёлая, гладкая, без единого острого угла.

Я не стал уточнять, уточнять было незачем — формулировка была достаточно прозрачной, чтобы понять всё, и достаточно обтекаемой, чтобы ни к чему не обязывать. Люди, которых скрутили по моей наводке, перестали существовать в качестве собеседников. Как именно это произошло — в камере, при конвоировании, при «попытке к бегству», которая всегда заканчивается одинаково, или просто в тишине какого-нибудь подвала, где нет камер и нет свидетелей, — княжна уточнять считала ненужным, и я спрашивать тоже.

Внутри меня шевельнулось привычное, въевшееся в кости ощущение из прошлой жизни — когда свидетели исчезают до допроса, кто-то наверху решил, что живой язык опаснее мёртвого тела. Я сталкивался с этим десятки раз в прежнем мире, в длинных коридорах следственных управлений, где папки с делами становились тоньше после каждой пересменки, а ключевые фамилии вычёркивались из протоколов аккуратным почерком, не оставляя следов. Каждый раз это означало одно — след ведёт туда, куда кому-то очень, очень не хочется пускать посторонних. Значит, за бандой, грабившей склады Карловых, стоял род достаточно влиятельный, чтобы дотянуться до задержанных раньше, чем я дотянулся до них, и достаточно осторожный, чтобы зачистить следы целиком.

Мысленно я положил эту информацию на отдельную полку — рядом с именем рода, которое так и не успел вытащить до похищения. Два куска одной мозаики, оба повисли в воздухе, и соединить их пока было нечем. Но я запомнил это ощущение — ощущение недосказанного дела, незакрытого вопроса, который рано или поздно вернётся сам, потому что такие вопросы всегда возвращаются.

— Понял, — сказал я.

Виктория Евгеньевна кивнула — одним коротким, чётким движением, каким закрывают папку с делом, по которому все вопросы сняты и все решения приняты. Пальцы правой руки на секунду легли на край стола, постучали по дереву дважды — привычка, которую я заметил ещё в первую нашу встречу. Тогда она стучала так же, переходя от одной темы к другой, и в этом жесте чувствовался внутренний метроном, которым княжна отмеряла разговор, словно дирижёр отмеряет такты.

— Хорошо, — сказала она, и голос чуть сменил регистр — стал на полтона легче, будто предыдущая тема отъехала в архив, а новая подкатила к столу. — А теперь к делам насущным.