Телефон зазвонил в кармане куртки, и звук в тишине подземной комнаты прозвучал настолько неуместно, что я вздрогнул. Чешир на плече дёрнул ухом и фыркнул. Я машинально потянулся к карману и замер, потому что мозг уже подсчитал глубину в семь-восемь метров, скалу вокруг, стены толщиной в метр и полное отсутствие вышек сотовой связи в радиусе. Здесь не могло ловить. Физически. Технически. Никак.

Посмотрел на экран. Незнакомый номер, длинный, с городским кодом.

Повернулся к Якову. Тот стоял у стены, в красном свете кристалла, со спокойным лицом человека, для которого телефонный звонок в подземелье на глубине восьми метров был таким же обычным явлением, как скрип половицы на втором этаже.

— Контур поместья, — сказал Яков, опережая мой вопрос. — Кристалл привязан к дому, дом — к земле. Связь проходит через контур. Теперь, когда он вас принял, это работает.

Ещё одна функция, о которой никто не предупредил. Список пополнялся каждые полчаса, и каждый раз Яков стоял рядом с выражением «а вы не спрашивали» на лице.

Принял вызов, поднёс телефон к уху и сделал шаг в сторону от кристалла, его пульсация мешала сосредоточиться.

— Крайонов, — прозвучал голос, который я узнал с первой секунды. Ровный, холодный, с контролируемыми паузами между словами. Так говорят люди, привыкшие к тому, что каждое их слово записывают и потом используют. — Рада, что вы живы.

Виктория Евгеньевна Карлова. Княжна. Заказчик. Женщина, которая нашла меня через проверку с котёнком, дала первое дело, второе, и с тех пор присутствовала на периферии моей жизни, как ровный, негромкий, но очень мощный источник гравитации. И звонила она мне в подвал родового поместья через три минуты после того, как кристалл вспыхнул синим и принял мою кровь. Совпадение — слово для людей, которые не знают про тринадцать нитей между тринадцатью кристаллами.

— Виктория Евгеньевна, — сказал я. — Взаимно. Я тоже рад, что жив.

Секундная пауза на том конце. Я почти услышал, как она оценивает интонацию, прикидывая, тот ли Крайонов говорит с ней, который сидел в кресле с прямой спиной и вежливым «да, конечно, госпожа», или уже другой. Другой. После арены, после подвала, после кристалла, принявшего мою кровь, — определённо другой.

— Нам нужно рассчитаться за дело, — сказала она, и в голосе проскользнула та самая лёгкая усмешка, которую я запомнил с первой встречи: губы не двигаются, но звук улыбается. — И есть разговор. Не телефонный.

— Я понимаю, — ответил я. — Только у меня небольшая логистическая проблема. Я сейчас далеко от Серпухова, нужно вызвать такси, а дорога сюда…

— Машина будет у ваших ворот через пять минут, — перебила она спокойно. — Я уже отправила.

Я замолчал. Посмотрел на кристалл, который пульсировал ровным красным светом, на Якова, который смотрел в стену с выражением полной невозмутимости, на Чешира, который на плече навострил уши так, что они развернулись к телефону, как две чёрные спутниковые тарелки.

Она знала. Знала, что я в поместье. Знала, когда кристалл активировался. Знала адрес, до которого я сам доехал только сегодня. Её кристалл среагировал на моего, нить между Карловыми и Крайоновыми натянулась и зазвенела, и Виктория Евгеньевна сняла трубку раньше, чем я отлепил ладонь от камня.

Значит, она знала с самого начала. С котёнка. С первой проверки. Она искала наследника Первого дома, а вложила эту работу в поиск «детектива, который не прогнётся под титулом». Красиво. Многослойно. Очень в её стиле.

— Через пять минут, — повторил я. — Вы, случайно, не знаете ещё, какого цвета у меня сейчас носки?

— Крайонов, — сказала она ровно. — Не дерзите. Это вам не идёт. — Пауза. — Жду.

Связь оборвалась. Коротко, чисто, без прощаний. Разговор занял меньше минуты, и за эту минуту Виктория Евгеньевна Карлова дала понять, что деньги ждут, что разговор серьёзный, и что она знает о каждом моём шаге с точностью, от которой хочется проверить квартиру на жучки. Впрочем, жучки тут ни при чём. Тринадцать кристаллов, тринадцать нитей, тринадцать глав родов, каждый из которых чувствует, когда один из тринадцати просыпается. Система, которой столетия, и я только что стал её частью.

«Мне она не нравится, — пришла мысль Чешира, ворчливая, с привкусом кошачьей подозрительности. — Знает слишком много. Кормит ли?»

— Кормит, — сказал я вслух, чем заработал вопросительный взгляд Якова. — Это я коту. Яков, нам пора наверх. Машина через пять минут.

Яков кивнул, и в этом кивке не было ни удивления, ни вопроса «какая машина». Он просто принял информацию и двинулся к двери, и я подумал, что этот человек за десять лет одиночества в пустом поместье, вероятно, разучился удивляться вообще.

Мы поднимались по лестнице молча. Двадцать три ступени наверх, поворот, ещё пролёт, и вот уже хозяйственный коридор, стеллажи, банки с грунтовкой. Стена за нами закрылась с тихим щелчком, рычаг встал на место, и банка с надписью «Грунтовка, фасадная» вернулась на полку, скрывая проход. Яков сделал это одним привычным движением, даже не глядя, как человек, который запирал эту дверь тысячу раз.

После красного подземелья обычный подвальный свет показался серым и тусклым. Глаза привыкали, и в первые секунды я видел всё через красноватую дымку, как через цветной фильтр. Кольцо на пальце пульсировало ровно, спокойно, в новом ритме, который появился после принятия кристаллом, — глубже, сильнее, увереннее, чем раньше. Я чувствовал дом вокруг себя, и это ощущение не ушло, когда мы покинули комнату. Три этажа, подвал, чердак, каждая труба, каждый провод, каждая лампа — всё это тянулось к кристаллу внизу и через кристалл ко мне, как нервная система, у которой появился новый мозг.

— Яков, — сказал я, пока мы шли по коридору к лестнице на первый этаж. — Дом нужно привести в порядок. В жилой вид. Нанять персонал, закупить продукты, разобраться с ремонтом. Я планирую приезжать регулярно.

— Я подготовлю список к вашему следующему визиту, молодой господин. — Яков шёл чуть впереди, бесшумный, ровный, и говорил через плечо, не сбивая шага. — Если позволите, начну с кухни и гостевых комнат. На первое время хватит двух человек для уборки и одного повара. Охрану обсудим отдельно.

— Бюджет?

— Содержание дома при вашем батюшке обходилось в триста тысяч ежемесячно. При минимальном штате можно уложиться в сто пятьдесят. — Он помолчал. — Но минимальный штат — это два человека, я и ещё один. Для поместья такого размера этого недостаточно.

Я кивнул. Сто пятьдесят тысяч в месяц. Если Карлова выплатит то, что должна за склады, — на первое время хватит. А дальше видно будет.

Мы вышли на первый этаж. Свет из окон, тёплый, предвечерний, лёг на паркет золотыми полосами, и после подземелья этот свет ощущался как глоток воды после долгой жажды. Я глубоко вдохнул. Воздух пах деревом, старым лаком и летом.

— И ещё, — сказал я, вспомнив. — Нужно что-то решить с кабаном в лесу. Мы его встретили, когда подъезжали. Чешир тогда телепортировался на крышу машины с такой скоростью, что мне показалось — ещё секунда, и он облысеет от страха. Ходил бы сейчас у меня на плече лысый, как сфинкс.

Яков обернулся, и на его лице мелькнуло выражение, которое я бы описал как «снисходительная нежность», если бы эти два слова можно было применить к человеку с повадками отставного спецназовца.

— Вы про Тимошку, — сказал он.

— Тимошку?

— Тимофей. — Яков поправил себя с таким видом, как будто представлял гостя на официальном приёме. — Кабан живёт на территории поместья уже лет семь. Ваш батюшка его подкармливал, и Тимофей прижился. Он безопасен для своих.

— Для своих, — повторил я.

— Для тех, кого дом принимает, — уточнил Яков. — Можно сказать, сторожевая собака. Только крупнее, упрямее, и ест больше. Своих пускает, чужих — нет. За семь лет трое грибников попытались пройти через лес. Все трое вернулись тем же путём, но значительно быстрее.

«Мне он нравится, — пришла мысль Чешира с оттенком уважения, который кот крайне редко демонстрировал к кому-либо, кроме себя. — Большой. Страшный. И никого не слушает. Моя порода.»

Я решил не комментировать тот факт, что мой кот только что назвал стопятидесятикилограммового кабана «своей породой», и вышел на крыльцо.

Совсем недавно я мог сдохнуть на арене, где людей стравливали друг с другом ради чужого развлечения. А сегодня у меня есть родовое поместье, кристалл в подвале, кольцо на пальце, дворецкий из спецназа и персональный боевой кабан по имени Тимофей, который гоняет грибников по лесу. Жизнь, определённо, имела чувство юмора. Мрачное, специфическое, местами людоедское, но чувство юмора.

У ворот, видимых от крыльца через длинную каменную дорогу и аллею деревьев, уже стояла машина. Чёрный Mercedes, длинный, тяжёлый, с хромированными деталями, которые ловили предвечернее солнце и бросали блики на каменные столбы ворот. Maybach. Я узнал модель по силуэту — в прошлой жизни такие машины привозили людей, которых я допрашивал, и увозили людей, которые меня допрашивали. Машина для тех, кто не считает деньги, но очень внимательно считает впечатление, которое производит.

И она стояла здесь явно дольше пяти минут. С момента звонка до выхода на крыльцо прошло минут семь, может, восемь, если считать подъём из подвала, разговор с Яковом, коридор и лестницу. Пять минут, которые назвала Карлова, — это не время прибытия. Это время, оставшееся до моего выхода, и она его рассчитала с точностью, от которой становилось не по себе. Машина приехала раньше. Намного раньше. Возможно, сразу после Жениной восьмёрки.

Ворота были открыты. Женя закрывал их, когда уезжал, я это помнил, потому что слышал скрип петель из окна кабинета. Значит, водитель открыл сам. Я посмотрел на ворота, тяжёлые, кованые, с засовом, который нужно сдвигать руками, покрытым ржавчиной и отслоившейся краской. Чтобы открыть такой, нужно приложить силу, и руки после этого будут в ржавчине и масле.

Я запомнил эту деталь и решил проверить руки водителя, когда подойду к машине.

И ещё одно. Камеры. Я не видел камер наблюдения ни на воротах, ни на подъезде, ни на фасаде дома. Кабинет отца наверху имел четыре монитора, подключённых к системе, но я до сих пор не проверил, куда именно смотрят камеры и работают ли они вообще. Паранойя из прошлого мира, которую я считал своим главным недостатком, сейчас подсказывала, что первое, что я сделаю при возвращении, разберусь с системой наблюдения. Каждый вход, каждый подъезд, периметр. Кто может войти, когда, как. Если Карлова прислала машину, которая проехала через мою территорию без моего ведома, значит, это может сделать любой. Непорядок.

Я обернулся к Якову, стоявшему в дверях, прямому, аккуратному, с руками, сложенными за спиной, — силуэт на фоне тёплого света прихожей.

— Я вернусь в ближайшие дни. Подготовьте список по персоналу и бюджету. И разберитесь, пожалуйста, с камерами, мне нужно знать, что работает, что нет, и куда нужно добавить. — Я помедлил, подбирая слова. — И, Яков. Спасибо. За дом. За кабинет. За кристалл. За всё, что вы делали эти десять лет.

Яков выпрямился. Едва заметно, на сантиметр, но я поймал это движение, потому что за сегодняшний день научился читать этого человека по миллиметрам. Спина стала прямее, подбородок чуть поднялся, и в выцветших глазах мелькнуло что-то, что он быстро спрятал обратно за привычную военную выдержку. Дар, усиленный кристаллом, считал это «что-то» без моего разрешения и вытащил на поверхность облегчение, тяжёлое, многолетнее, похожее на камень, который наконец сняли с груди. Яков десять лет ждал, что кто-то скажет ему «спасибо», и десять лет был уверен, что не дождётся. И сейчас внутри него ломалась стена, которую он выстроил между собой и надеждой, ломалась тихо, аккуратно, по-военному, без внешних проявлений, но я это чувствовал, и от этого ощущения перехватило горло.

— Служу роду Крайоновых, — сказал он тихо. — Всегда служил. Буду служить.

Я кивнул, развернулся и пошёл к воротам. Чешир на плече устроился поудобнее, обвил хвост вокруг шеи и замолк, и его невесомое тепло на загривке было единственным, что связывало меня с подземельем, оставшимся за закрытой стеной, за банкой с грунтовкой, под восемью метрами камня и земли.

Водитель стоял у задней двери. Крепкий, молчаливый, с короткой стрижкой и ровной спиной — типаж, который я опознавал мгновенно, бывший силовик из охраны, может, действующий. Открыл дверь, кивнул. Я скользнул взглядом по его рукам и отметил, что они чистые, ни ржавчины, ни масла, ни грязи. На правой — тонкие водительские перчатки из мягкой тёмной кожи. Перчатки объясняли чистоту рук, но сам факт, что человек надевает перчатки, чтобы открыть чужие ворота, говорил о привычке. Профессиональной привычке не оставлять следов. Человек Карловой. Вышколенный, аккуратный, незаметный.

Сел на заднее сиденье. Кожа, мягкая, пахнущая дорого, обняла тело, и после подвала, после каменных стен и холода, эта мягкость ощущалась почти неприлично роскошной. Спина, которая последние два часа была прямой и напряжённой, провалилась в сиденье, и мышцы начали отпускать, одна за другой, от шеи к пояснице, мелкими волнами, похожими на судороги наоборот. В салоне пахло кожей, деревом и чем-то цитрусовым, ненавязчивым, дорогим. Тонировка превращала вечерний свет в мягкий полумрак, и в этом полумраке я почувствовал, как устал. По-настоящему, до костей, до дрожи в пальцах, которую я давил весь день и которая теперь, когда тело расслабилось, вырвалась наружу. Чешир перебрался с плеча на колени, свернулся, и его тепло на бёдрах было единственным якорем, удерживающим меня от того, чтобы закрыть глаза и провалиться в сон прямо здесь, в чужом Maybach, на пути к женщине, которая, вероятно, знала обо мне больше, чем я сам.

Телефон зазвонил, и на экране высветилось имя Жени, с фотографией, на которой он щурился от солнца у капота своей восьмёрки.

— Ром, — голос напряжённый, собранный. — К тебе чёрный Mercedes ехал. Мы разминулись на повороте. Мне вернуться?

Я посмотрел в окно на поместье, на тёплые окна первого этажа, на силуэт Якова в дверях, и усмехнулся.

— Не надо, Жень. Я в нём сижу. Всё штатно.

— В Мерседесе?

— В Мерседесе. Так и думал, что ты заметишь.

— Ром, я восьмёрку веду, мимо меня Maybach пролетает на просёлочной дороге к твоему поместью — это трудно не заметить. — Пауза. — Точно всё нормально?

— Точно. Это от Карловой. Расскажу потом.

— Ладно. Звони. — Связь оборвалась, коротко, по-Женьски: сказал, услышал, отключился.

Женя. Единственный человек, кроме Якова, который знал про кольцо. Единственный, кто видел тайную комнату и не задал ни одного лишнего вопроса. Про кристалл он не знал, про тринадцать нитей — тем более, и я пока не был уверен, стоит ли ему рассказывать. Доверие — штука хрупкая, его легко перегрузить информацией, после которой человек начинает смотреть на тебя иначе. Женя смотрел на меня как на друга и напарника. Как на парня, с которым можно пошутить и которому можно доверить спину. Я хотел, чтобы этот взгляд сохранился хотя бы ещё какое-то время, прежде чем к нему добавится тяжесть знания о том, что его друг — глава одного из тринадцати родов, на которых, по словам Якова, держится вся Империя.

Машина тронулась. Каменная дорога, аллея деревьев, ворота, которые водитель закрыл за собой, выйдя, аккуратно задвинув засов и вернувшись за руль за двенадцать секунд, я засёк. Профессионал.

Где-то в лесу, между дубами, стоял Тимошка и смотрел на уезжающую машину маленькими умными глазками. Я его не видел, но чувствовал — кристалл, оставшийся в подвале, транслировал присутствие каждого живого существа на территории поместья, и кабан, семь лет охранявший землю Крайоновых, был частью этого контура. С каждым километром ощущение слабело, как радиосигнал, уходящий за горизонт. Дом, который я чувствовал каждой половицей, пока стоял внутри, теперь превращался в далёкий гул, тёплый, ровный, похожий на шум крови в ушах, когда ложишься спать в полной тишине. Кристалл не отпускал. Он просто становился тише, как сердце, бьющееся в соседней комнате, — его не слышишь, но знаешь, что оно есть.

Тринадцать нитей пульсировали в голове, тихие, далёкие, каждая со своим ритмом и своим цветом. Двенадцать чужих кристаллов где-то в Империи уже знали, что тринадцатый глава рода вернулся. И каждый из двенадцати хозяев сейчас решал, что делать с Крайоновым, который десять лет был пустым местом на карте и вдруг стал фигурой.

Машина выехала на шоссе, и деревья по обеим сторонам просёлочной дороги сменились ровным полотном асфальта, уходящим к горизонту. Серпухов ждал, и вместе с ним ждала Виктория Евгеньевна Карлова со своим «не телефонным разговором» и деньгами, которые я ещё не успел заработать заново.