Итак, пора завершать мой рассказ. В мировой истории – я уже говорил об этом – данное событие возвышается надо всеми прочими, как исполинская гора над скромными холмами у её подножия.

Нашему поколению, по-видимому, предназначена особенная судьба, коль мы смогли пережить столь невероятное событие. Научило ли оно людей смирению и надолго ли – покажет будущее. Излишне, думаю, говорить, что после этой катастрофы на земле не может сохраниться прежний порядок вещей. Человек не представлял себе, как он беспомощен и невежествен, пока незримая рука, державшая его на своей ладони, не сжалась и не сдавила его. Мы осознали, что можем погибнуть в любую минуту. Тень смерти нависла над людьми, и, как всегда в таких случаях, произошла переоценка ценностей, пересмотр жизненных целей: возобладали сознание долга, чувство глубокой ответственности, сокровенное стремление к совершенствованию. Перемена в мировоззрении каждого человека не связана ни с партийными, ни с религиозными влияниями. Изменился сам взгляд на будущее, пришло понимание ничтожности всего материального: мы лишь незначительные, эфемерные создания и существуем – пока нас терпят – до первого порыва ледяного ветра из Неведомого. Но едва ли Земля, умудрённая этим знанием, стала Планетой Печали. Нынешние удовольствия, воздержанные и трезвые, доставляют нам куда более глубокую и разумную радость, чем та шумная, бессмысленная суета, которая почиталась развлечением в минувшие дни – столь недавние, но безвозвратно ушедшие в прошлое! Пустая жизнь, которую мы расточали в бесцельном хождении по гостям или в приёме гостей, в хлопотах по слишком большому дому с целым штатом ненужной прислуги, в приготовлении изысканных блюд и отсиживании на скучных обедах, – всё это кануло в Лету, уступив место здоровому, спокойному досугу, посвящённому музыке, чтению, задушевной дружеской беседе в милом домашнем кругу. У людей стало больше здоровья, больше радости, и благодаря только этому они стали куда богаче, чем раньше, невзирая на выплату повышенных сборов в общественный фонд, ставший причиной подъёма общего уровня жизни людей.

Данные о точном часе великого пробуждения не совпадают. Учёные считают, что степень отравления зависела от местных условий. Разумеется, в каждой отдельной местности воскресение происходило одновременно. Многие свидетели удостоверяют, что Биг-Бен[28] показывал в тот миг 10 минут седьмого. Заведующий обсерваторией в Гринвиче указывает 12 минут седьмого, а лорд Джонсон, очень толковый астроном, утверждает, что момент пробуждения для Норфолка и Суффолка наступил в 20 минут седьмого. На Гебридах было, по слухам, 7 часов. Насчёт нашей местности сомнений быть не может, так как я в это время сидел в кабинете у Челленджера перед его испытанным хронометром. Было 6 часов 15 минут.

Я пребывал в глубоком унынии. Кошмары, виденные нами в пути, непомерной тяжестью легли на душу. Я от природы здоровый, крепкий человек, полный энергии и сил, и весьма не склонен поддаваться помрачению духа. Как истый ирландец, я оптимист и могу найти проблески надежды в самом мрачном положении. Но тогда мне всё казалось до отчаяния беспросветным. Друзья мои были в комнатах нижнего этажа и строили планы на будущее, а я сидел у открытого окна, опёршись на руку подбородком, и в одиночестве обдумывал нашу загадочную участь. Как сложится наша жизнь? Этот вопрос беспокоил меня в первую очередь. Возможно ли существование на мёртвой Земле? Каков будет наш конец? Захлестнёт ли нас снова ядовитой волной? Умрём ли мы, отравившись вследствие гигантского процесса разложения, который должен был начаться на планете? Или мы сойдём с ума от всемирного одиночества? Кучка сумасшедших на мёртвой Земле!

Эта мысль целиком завладела мной, и тут непонятный шум заставил меня взглянуть на дорогу…

Старая кляча тащила на гору знакомый кеб!

В тот же миг я услышал птичье щебетание, услышал, как во дворе кто-то кашляет. Я не сводил глаз с этой нелепой, заезженной, тощей клячи, которая медленно, с одышкой взбиралась на гору. Потом я взглянул на кучера, сгорбившегося на козлах, и, наконец, на молодого человека, который высунулся из дверцы и что-то возбуждённо толковал кучеру.

Они были бесспорно, ошеломляюще живы!

Ожили все – все и каждый! Неужели пережитое было только миражом? Можно ли допустить, что катастрофа мне приснилась? Мой потрясённый разум готов был этому поверить. Но тут я перевёл взгляд на свою руку с волдырями от канатов в церкви Богородицы. Стало быть, всё это было, было на самом деле. Человечество погибало, и вот мир воскресает, жизнь возвращается на нашу планету. Всё кругом задвигалось, и, к великому своему изумлению, я обнаружил, что каждый вновь принимался за то дело, за которым его застала катастрофа. Вон игроки в гольф. Кто бы подумал, что они спокойно продолжат игру?! Жнецы снова неторопливо принялись за работу. Няня наградила мальчугана шлепком и покатила коляску в гору. Всякий бессознательно продолжал дело там, где оно оборвалось.

Я помчался вниз по лестнице, но входная дверь была распахнута, и со двора доносились голоса моих товарищей, которые вне себя от радости и неожиданности жали друг другу руки и смеялись. Миссис Челленджер от восторга перецеловала нас и бросилась в медвежьи объятия супруга.

– Но ведь не могли же они спать?! – кричал лорд Джон. – Чёрт побери, Челленджер, не станете же вы доказывать, что люди могут спать вот так – окоченелые, с закатившимися остекленелыми глазами и со страшным мёртвым оскалом на лице?!

– Полагаю, их состояние можно назвать столбняком или каталепсией, – сказал Челленджер. – В прежние времена тоже бывали подобные случаи, имевшие, правда, единичный, а не коллективный и всеобщий характер. Каталепсию очень часто принимали за смерть. При столбняке температура тела падает, дыхание прекращается, сердечная деятельность становится незаметной; это – смерть, с той лишь разницей, что такое состояние проходит. Даже самый глубокий ум, – тут он закрыл глаза и принуждённо усмехнулся, – едва ли мог предвидеть поголовную эпидемию каталепсии.

– Вы можете сколько угодно называть это состояние столбняком и каталепсией, – заметил Саммерли. – Вы всего лишь прицепили ярлык, но мы ничегошеньки не знаем ни об этом заболевании, ни о вызвавшем его яде. Самое большее, что мы можем утверждать: отравленный эфир явился причиною временной смерти.

Остин молча сидел на подножке автомобиля. Его-то кашель я и слышал раньше! Он о чём-то раздумывал, а потом забормотал, пристально разглядывая кузов.

– Ах, пострел! – ворчал он. – Надо же ему было соваться!

– Что случилось, Остин?

– Натекло из маслёнок, сэр. Кто-то баловался с автомобилем. Должно быть, мальчишка садовника.

Вид у лорда Джона был виноватый.

– Не знаю, что со мною сделалось, – сказал Остин и, качаясь, встал. – Кажется, мне стало дурно, когда я мыл автомобиль; помню ещё, как свалился на подножку. Но ей-богу, сэр, никогда не бывало, чтоб у меня текло из маслёнки.

Изумлённому Остину рассказали вкратце о событиях последних суток. Тайна открытых маслёнок тоже была ему объяснена. Он слушал с явным недоверием, когда ему рассказывали, как любитель управился с его машиной, и глубоко заинтересовался всем, что ему говорили о нашей экскурсии в мёртвый город. Помню, когда мы закончили рассказ, он спросил:

– И вы были возле Банка Англии, сэр, и даже не зашли?

– Не зашли, Остин.

– Когда там у них денег миллионы, а люди все спали?

– Ну да.

– Эх, меня там не было! – простонал он и разочарованно принялся за мытьё кузова.

Вдруг со стороны дороги до нас донёсся звук приближающегося экипажа. Действительно, перед домом Челленджера остановился старый кеб. Я видел, как выскочил из него молодой человек, а немного спустя горничная, оторопелая и растерянная, словно её только что разбудили от глубокого сна, принесла на подносе визитную карточку.

Прочитав её, Челленджер яростно засопел, и казалось, каждый чёрный волос его гривы встал дыбом.

– Журналист! – прохрипел он, а затем сказал с презрительной улыбкой: – Впрочем, это естественно. Весь свет торопится теперь узнать моё мнение.

– Едва ли такова его цель, – заметил Саммерли. – Ведь он ехал сюда ещё до катастрофы.

Я прочитал карточку: «Джеймс Бакстер, лондонский корреспондент „Нью-Йоркского вестника“».

– Вы его примете? – спросил я.

– Конечно не приму.

– О Джордж! Тебе бы следовало теперь стать добрей и внимательнее к людям! Разве то, что мы пережили, тебя ничему не научило?

Челленджер успокоил жену, упрямо покачал головой и принялся распекать работников прессы:

– Зловредное племя! Не так ли, Мелоун? Худшие паразиты современной цивилизации, добровольное орудие в руках шарлатанов и помеха для всякого уважающего себя человека. Обмолвились ли они обо мне хотя б одним добрым словом?

– А от вас-то когда они слышали доброе слово? – возразил я. – Пойдёмте, сэр! Человек – иностранец, значит проделал большой путь, чтобы переговорить с вами. Уверен, вы не будете с ним излишне суровы!

– Ну ладно, ладно! – проворчал он. – Пойдёмте со мной, Мелоун, вы будете говорить вместо меня. Но знайте: я протестую против подобного насильственного вторжения в мою частную жизнь!

Ворча и бранясь, он поплёлся за мной, как сердитая цепная собака.

Расторопный молодой американец достал записную книжку и сразу приступил к делу.

– Я побеспокоил вас, сэр, – сказал он, – потому что моим американским соотечественникам было бы интересно побольше узнать о той опасности, которая, по вашему мнению, угрожает всему миру.

– Я ничего не знаю ни о какой опасности, которая в настоящее время угрожала бы миру, – проворчал Челленджер.

Журналист посмотрел на него с некоторым удивлением:

– Я имею в виду, сэр, ту возможность, что мир может попасть в зону ядовитого эфира.

– В настоящее время я не предвижу такой опасности, – ответил Челленджер.

Удивление журналиста возросло.

– Ведь вы профессор Челленджер? – спросил он.

– Да, именно так меня зовут.

– В таком случае я не понимаю, почему вы отрицаете эту опасность? Я ссылаюсь на ваше собственное письмо, напечатанное сегодня утром в лондонской «Таймс» за вашей подписью.

Настал черёд удивиться Челленджеру.

– Сегодня утром? Сегодня утром «Таймс» в Лондоне не выходила.

– Помилуйте, сэр! – сказал американец с мягким упрёком. – «Таймс» – ежедневная газета. – Он достал из кармана газету. – Вот письмо, на которое я ссылаюсь.

Челленджер потёр руки и улыбнулся.

– Я начинаю понимать, – сказал он. – Итак, вы читали это письмо сегодня утром?

– Да, сэр.

– И сейчас же отправились брать у меня интервью?

– Совершенно верно, сэр.

– Не наблюдали ли вы по пути сюда чего-либо необычайного?

– Честно говоря, сэр, ваши соотечественники показались мне оживлённее и общительнее обыкновенного. Например, носильщик принялся рассказывать мне забавную историю. В ваших краях такого со мной ещё не случалось.

– И это всё?

– Да, сэр, больше ничего не припомню.

– Ну хорошо! Во сколько вы отбыли с вокзала Виктория?

Американец улыбнулся:

– Я приехал сюда интервьюировать вас, господин профессор, а вы, похоже, собираетесь подвергнуть допросу меня.

– Случилось так, что мне хотелось бы это знать. Так вы помните, в каком часу отправился поезд?

– Конечно: в половине первого.

– А когда вы приехали сюда?

– В четверть третьего.

– И вы наняли кеб?

– Совершенно верно.

– Как вы полагаете, сколько отсюда миль до станции?

– Думаю, не больше двух.

– А сколько времени, полагаете вы, отнял у вас этот путь?

– Эта кляча тащила меня с добрых полчаса.

– Стало быть, сейчас три часа дня?

– Да, часа три или начало четвёртого.

– Поглядите-ка на свои часы!

Американец последовал совету и озадаченно вытаращил на нас глаза.

– Послушайте! – воскликнул он. – Часы ушли вперёд. Лошадь, по-видимому, побила все рекорды. Да и солнце, как я вижу, стоит совсем низко. Что-то тут не так, но не понимаю что…

– Всё-таки не вспоминается вам что-либо необычайное, случившееся по дороге ко мне?

– Помню только, что я почувствовал сильную сонливость. Я как будто хотел что-то сказать кучеру, но он не стал меня слушать. Ещё у меня закружилась голова. Думаю, в этом виновата жара. Вот и всё!

– То же произошло и со всем человечеством, – сказал Челленджер, обращаясь ко мне. – Все почувствовали минутное головокружение, но никто ещё не догадывается о том, что с ним произошло. Каждый будет продолжать прерванную работу, как Остин снова взялся за свой шланг или игроки в гольф вернулись к игре. Ваш редактор, Мелоун, снова примется за выпуск своей газеты и будет очень удивлён, что не хватает дневного выпуска.

– Да, молодой человек, – обратился он к американскому репортёру; на него вдруг снизошло благодушие, – вам, пожалуй, любопытно будет узнать, что мир невредимо прошёл через ядовитый пояс, который, подобно Гольфстриму, пронизывает эфирный океан. Вам следует ещё освоиться с мыслью, что у вас сегодня не пятница, двадцать седьмого августа, а суббота, двадцать восьмого и что вы ровно двадцать восемь часов провели в бессознательном состоянии в вашем кебе на Ротерсфильдском холме.

На этом, пожалуй, я и закончу свой рассказ, который, как вы, вероятно, заметили, представляет собой всего лишь более подробное и обстоятельное повторение отчёта, появившегося в понедельник в утреннем выпуске «Дейли газетт», – отчёта, который единогласно признан величайшей сенсацией за всё время существования прессы. Благодаря ему номер разошёлся более чем в трёх с половиной миллионах экземпляров! Я вырезал великолепный анонс и повесил его в рамке у себя в редакционном кабинете. Он гласит:

ДВАДЦАТЬ ВОСЕМЬ ЧАСОВ МИР В СТОЛБНЯКЕ. НЕБЫВАЛОЕ ИСПЫТАНИЕ.

ЧЕЛЛЕНДЖЕР ОКАЗАЛСЯ ПРАВ. КАК СПАССЯ НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ. ЗАХВАТЫВАЮЩИЙ РАССКАЗ ОЧЕВИДЦА.

КИСЛОРОДНАЯ КОМНАТА. СЕМЬ КРУГОВ АДА НА АВТОМОБИЛЕ.

МЁРТВЫЙ ЛОНДОН. ДЕНЬ, ВЫПАВШИЙ ИЗ КАЛЕНДАРЯ. ОГРОМНЫЕ ПОЖАРЫ И ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ ЖЕРТВЫ. ВОЗМОЖНО ЛИ ПОВТОРЕНИЕ?

Под этими многообещающими заголовками следует отчёт на девяти с половиной столбцах, представляющий собой уникальное описание постигшей планету катастрофы, насколько был в силах охватить её отдельный наблюдатель в течение одного долгого дня. Челленджер и Саммерли описали это событие в чисто научном журнале, а мне выпало на долю составление популярного очерка. После такого успеха чего ещё может ждать от жизни журналист?

Однако совесть не позволяет мне закончить книгу этим сенсационным анонсом и моим личным триумфом. Лучше я приведу ту выразительную страницу, которой наша крупнейшая газета заключает свою превосходную передовицу, – эта статья вполне заслуживает того, чтобы на ней остановил своё внимание каждый мыслящий человек.

«Общеизвестно, – пишется в „Таймс“, – что человечество – всего лишь жалкое племя пигмеев в сравнении с окружающими нас бесконечными таинственными силами. Данное предостережение идёт из глубины веков от древних пророков и равным образом звучит в устах современных мыслителей. Но, как и все часто повторяемые истины, оно с течением времени утратило свою убедительность.

Чтобы истина получила признание, требуется суровый урок, проверка на собственном опыте. Таким уроком послужило нам то благотворное, хотя и мучительное испытание, через которое мы только что прошли. Мы ещё не оправились от потрясения, и наши души переполняет страх собственной незащищённости и бессилия.

За свой урок человечество заплатило страшную цену. Едва ли нам сейчас по силам осознать всю полноту постигшего нас бедствия. Но разве мало того, что нам уже известно? Если уничтожены пожарами Нью-Йорк, Орлеан, Брайтон, то разве мы не вправе говорить об одной из величайших трагедий в истории человечества?

Когда будет подведён итог катастрофам на железных дорогах и на море, он вызовет ужас, хотя из поступающих к нам сведений выясняется, что в большинстве случаев машинисты на поездах и пароходах, прежде чем поддаться воздействию яда, успевали застопорить машины.

Однако, как ни огромны человеческие жертвы и как ни велик материальный ущерб, нельзя сегодня думать только об этом. Со временем люди забудут точное число погибших. Но что никогда не забудется, что и впредь постоянно и по праву будет занимать наше воображение – это непостижимые возможности Вселенной, столь назидательно раскрывшиеся перед нами, равно как и крушение нашей невежественной самонадеянности. Да, мы получили наконец убедительные доказательства тому, как, оказывается, узка тропа нашего материального существования и какие бездны зияют по обе её стороны! Чувства наши сегодня проникнуты глубоким смирением и небывалой торжественностью. Так пусть же человечество, став теперь мудрей и скромнее, сумеет воздвигнуть на этой основе новый и более достойный храм».