Помню, как мы сидели в креслах, жадно глотая воздух, а порывы свежего юго-западного ветра врывались к нам со стороны моря, поднимая на окнах кисейные занавески и обвевая наши пылающие щёки. Не знаю, сколько мы так просидели. После мы никак не могли столковаться по этому поводу. Мы были совершенно подавлены, оглушены, сознание наше помутилось. Мы призвали всё своё мужество, чтобы встретить смерть. И вот новый страшный и потрясающий факт: мы принуждены жить на планете в полном одиночестве. Осознание этого буквально парализовало нас. Затем остановившийся механизм постепенно пришёл в движение, снова начала работать голова, и мысли наши вновь обрели связность. С резкой, неумолимой ясностью поняли мы соотношение между прошлым, настоящим и будущим, между жизнью, какую мы вели прежде, и тою, которая ожидала нас в будущем. В немом отчаянии смотрели мы друг на друга, и каждый читал в глазах другого тот же мучительный вопрос. Вместо радости, которую должны чувствовать люди, бывшие на волосок от гибели и только что спасшиеся, нами овладело самое глубокое, беспросветное уныние. Всё, что мы любили на земле, оказалось смыто великим, неведомым, неизмеримым океаном, и мы остались на пустынном острове без спутников и надежды. Несколько лет мы будем рыскать, подобно шакалам, меж могилами вымершего человечества, а затем и нас ждёт одинокая, запоздалая кончина.

– Это ужасно, Джордж, ужасно! – воскликнула миссис Челленджер, захлёбываясь от рыданий. – Уж лучше бы нам уйти вместе со всеми. О, зачем ты спас нам жизнь? У меня такое чувство, словно одни мы умерли, а все остальные живы.

Густые брови Челленджера сдвинулись в напряжённом раздумье, и его огромная волосатая лапа сжала руку жены. Я заметил, что, когда миссис Челленджер бывала расстроена, она тянулась к мужу, словно ребёнок к матери.

– Хотя я и не фаталист, чтобы покорно со всем мириться, – заметил он, – но всё же убедился на опыте, что высшая мудрость всегда заключается в умении осваиваться с наличествующей обстановкой.

Он говорил медленно, и в его полном голосе звучало глубокое чувство.

– Я с вами не согласен, – решительно заявил Саммерли.

– Не думаю, чтобы ваше согласие или несогласие могло хоть как-то повлиять на наше положение, – заметил лорд Джон. – Волей-неволей вам придётся с ним примириться. И какое значение имеет ваше личное мнение? Насколько помню, никто нас не спрашивал, когда начиналась эта история, согласны мы с ней или нет, и, надо думать, нас и теперь не спросят, довольны ли мы её результатами. Что бы мы ни думали о создавшемся положении, оно нисколько от того не изменится.

– Но мы можем приспособиться, – задумчиво сказал Челленджер, всё ещё любовно поглаживая руку жены. – Вы можете плыть по течению и найти душевный покой, можете также бороться с течением и потерять при этом бодрость и силы. Всё дело, стало быть, в нас, а потому примем вещи, какими они нам даны, и нечего больше это обсуждать.

– Но что нам делать? Для чего мы будем жить? – спросил я и в отчаянии устремил взгляд в пустое небо. – Что делать мне, например? Газет больше нет, значит конец моему призванию.

– Не на кого больше охотиться, не с кем воевать, так что и для меня всё кончено, – уныло отозвался лорд Джон.

– Раз больше нет студентов и университетов, то, стало быть, и моя карьера кончена! – воскликнул Саммерли.

– Но у меня остался муж, остался дом – значит я могу благодарить Небо: у меня есть цель в жизни, – сказала миссис Челленджер.

– И у меня тоже, – заметил Челленджер. – Ведь наука не умерла, и самая катастрофа поставила нам множество чрезвычайно интересных проблем, которые ждут своего разрешения.

Он широко распахнул окно, и мы созерцали безмолвную долину.

– Постойте! Дайте сообразить, – продолжал он. – Вчера, в три часа пополудни или несколько позже, Земля так глубоко погрузилась в ядовитый поток эфира, что совершенно захлебнулась в нём. Теперь девять часов. Спрашивается, в каком часу вышли мы из ядовитой зоны?

– На рассвете воздух был особенно душен.

– Да и позже, – заявила миссис Челленджер. – Приблизительно в восемь часов я совершенно ясно ощутила то особенное удушье, какое почувствовала вчера, в начале катастрофы.

– Стало быть, будем считать, что мы вышли из зоны в восемь часов. Семнадцать часов мир был погружён в ядовитый эфир. За это время Великий Садовник очистил свои ягоды от человеческой плесени, разросшейся на их поверхности. А разве нельзя допустить, что дезинфекция произошла неполная и что, подобно нам, остались в живых ещё и другие люди?

– Я тоже об этом подумывал, – сказал лорд Джон. – Почему именно нам быть единственными камешками, оставшимися на побережье после отлива?

– Послушайте, совершенно нелепо предполагать, что, кроме нас, ещё кто-нибудь мог пережить катастрофу, – решительно возразил Саммерли. – Вспомните, как убийственно действовал яд. Даже такой человек, как Мелоун, сильный, словно буйвол, и с канатами вместо нервов, так он и то едва вскарабкался по лестнице, а потом свалился замертво. Как можно после этого думать, будто кто-то выжил хоть через семнадцать минут, не то что семнадцать часов?

– А что, если кто-нибудь предвидел катастрофу и принял свои меры предосторожности, как наш друг Челленджер?

– Сомневаюсь! – отозвался Челленджер, задрав бороду и прищурив глаза. – Сочетание наблюдательности, железной логики и богатого воображения – а только оно и позволило мне предвидеть опасность – столь редко, что едва ли может встретиться дважды в одном поколении.

– Итак, ваш вывод, что, кроме нас, умерли все?

– На этот счёт почти нет сомнений. Однако нужно учесть то обстоятельство, что яд действовал в направлении снизу вверх, а потому меньше повлиял на возвышенные местности. Это, несомненно, поразительное явление. В будущем оно представит чрезвычайно соблазнительное поле для наших исследований. Поэтому если кто-нибудь ещё выжил, помимо нас, то искать такого человека следует где-нибудь в тибетской деревне или в шалаше на альпийской вершине, поскольку они лежат на много тысяч футов выше уровня моря.

– А так как больше нет ни кораблей, ни железных дорог, то нам от уцелевших людей проку столько же, как если бы они находились на Луне, – сказал лорд Джон. – Меня интересует другое: игра уже сыграна или это только тайм-аут?

Саммерли вытянул шею, чтобы обозреть весь горизонт.

– Воздух стал как будто прозрачнее и чище, – неуверенно заметил он, – но он и вчера был таким же. Нет никакой уверенности, что нам больше ничто не грозит.

Челленджер пожал плечами:

– Мне снова приходится вернуться к фатализму. Если мир и раньше когда-либо подвергался такому эксперименту – а это не исключено, – то произошёл он, несомненно, очень давно, а потому мы можем твёрдо рассчитывать, что ежели подобная катастрофа и повторится, то очень не скоро.

– Так-то оно так, – сказал лорд Джон, – но мы знаем, что при землетрясении за одним толчком обыкновенно немедленно следует другой. Мне кажется, что стоит немного поразмяться, пройтись и подышать свежим воздухом, пока у нас есть такая возможность. Раз наш кислород иссяк, то нам всё равно, где нас застигнет – на воле или в четырёх стенах.

Но после всех волнений, пережитых за истёкшие сутки, нами овладела полная апатия. Реакция была и нравственная, и физическая, в глубине сознания гнездилось чувство безразличия ко всему, ничто, казалось, не имело более смысла. Даже Челленджер поддался этой апатии. Он сидел в кресле, подперев обеими руками могучую голову и уйдя в глубокое раздумье, пока лорд Джон и я не подхватили его под руки и чуть ли не насильно поставили на ноги, за что были вознаграждены свирепым взглядом и сердитым ворчанием раздражённого бульдога. Но когда из нашего тесного убежища мы вышли на вольный воздух, к нам мало-помалу стали возвращаться силы.

Но за какое дело могли мы взяться на всеземном кладбище человечества? Никогда ещё не приходилось людям встречаться с таким вопросом. Правда, в смысле наших телесных потребностей – даже в пределах роскоши – мы были обеспечены на будущее. Все запасы пищи, все винные погреба, все сокровищницы искусств были к нашим услугам. Нам довольно было протянуть к ним руку. Но какое это имело теперь значение? Стоило лучше подумать, за какие дела нам следовало приняться в первую очередь: они уже ждали нас.

Мы отправились в кухню и уложили обеих служанок на кровати. По-видимому, они умерли совершенно безболезненно; одна сидела на своём стуле у печки, другая лежала перед раковиной для мытья посуды. Затем мы принесли со двора беднягу Остина. Его мускулы, сведённые судорогами смерти, были тверды, как дерево, а мышцы рта стянулись так, что лицо исказилось отвратительно-насмешливой гримасой. Эти признаки наблюдались у всех отравленных ядом. Куда мы ни приходили, всюду встречались с этими ухмыляющимися лицами, словно насмехавшимися над нашим ужасным положением и молча, с глумливой и злобной усмешкой взиравшими на злополучных счастливцев, переживших род человеческий.

– Вы как хотите, – заявил лорд Джон, беспокойно шагавший взад и вперёд по столовой, пока мы слегка подкреплялись едою, – а я просто не могу сидеть здесь, ничего не делая!

– Не будете ли вы так любезны, – ответил Челленджер, – сказать нам, что мы должны, по-вашему, делать?

– Прежде всего сняться с места и посмотреть, что, собственно, произошло.

– Я предложил бы то же самое.

– Но не в этой деревушке. Всё, что тут есть поучительного, мы можем увидеть из окна.

– Куда же мы двинем?

– В Лондон.

– Легко сказать, – заворчал Саммерли. – Сорок миль пешком отмахать – это нам пустяки, но решится ли на это Челленджер, с его толстыми короткими ногами, – это другой вопрос. Да я не могу и за себя ручаться.

Челленджер изрядно рассердился:

– Если бы вы соблаговолили, сэр, интересоваться только собственными телесными особенностями, то убедились бы, что они послужат вам достаточно обширным полем для наблюдений и весьма богатым материалом для бесед.

– Я совсем не имел намерения вас огорчить, мой милый Челленджер! – воскликнул наш бестактный товарищ. – Никто не ответствен за своё физическое сложение. Если природа наделила вас толстым, коротким туловищем, то естественно, что и ноги у вас должны быть ему под стать.

Челленджер пришёл в такую ярость, что аж лишился дара речи. Он только и мог, что рычать да щурить глаза, тряся взъерошенными волосами. Лорд Джон поспешил вмешаться, пока спор не разгорелся ещё сильней.

– Кто говорит о ходьбе? Да и зачем нам идти пешком? – спросил он.

– А вы что, предполагаете отправиться в Лондон на поезде? – съязвил Челленджер, всё ещё кипевший от гнева.

– А ваш автомобиль на что? Почему бы нам не воспользоваться им?

– По этой части я не специалист, – сказал Челленджер, дёргая себя в раздумье за бороду. – Но вы совершенно правы, лорд Джон, полагая, что человеческий интеллект, стоящий на столь высоком уровне, обязан справляться со всяким затруднением. Ваша мысль положительно превосходна, лорд Джон. Я сам отвезу вас в Лондон!

– Нет, вы за это, безусловно, не возьмётесь! – решительно заявил Саммерли.

– Нет, нет, Джордж, конечно, не надо! – воскликнула миссис Челленджер. – Ты уже пробовал однажды, и помнишь – ты тогда вдребезги разнёс полгаража.

– То была просто случайная неудача, – совершенно спокойно объяснил Челленджер. – Значит, вопрос решён: я сам отвезу всех в Лондон.

Лорд Джон спас положение:

– Какая у вас машина?

– «Хамбер», двадцать лошадиных сил.

– Да я же водил такую много лет! – заявил он и, помолчав, добавил: – Надо же, чёрт возьми! Никогда не думал, что придёт день, когда смогу усадить в машину всё наличное человечество. Помнится, там как раз пять мест. Собирайтесь в дорогу, я подам машину к подъезду ровно в десять.

Точно в назначенное время к воротам, пыхтя и гудя, подкатил автомобиль с лордом Джоном за рулём. Я занял место рядом с ним, а на заднем сиденье между обеими враждующими державами – мужем и Саммерли – уселась миссис Челленджер. Лорд Джон разогнал машину, и мы понеслись в самое необычайное путешествие за всю историю человечества.

Природа в то августовское утро была прелестна: прохладный чистый воздух, золотой блеск летнего солнца, безоблачное небо, сочная зелень знаменитых суссекских лесов и тёмно-красные тона цветущей долины. Глядя на такую красоту, нельзя было и помыслить о катастрофе, если бы не мёртвая, всеобъемлющая тишина. Каждая населённая местность наполнена тихим шумом жизни, настолько глубоким и неизменным, что привыкший слух совсем уже не воспринимает его, как и живущие на морском берегу не слышат вечного рокота волн. Щебет птиц, жужжание насекомых, отдалённые звуки голосов, мычание скота, собачий лай, гудение поездов, стук лошадиных копыт по дороге создают смутный, непрерывный гул, который теперь исчез. Мёртвая тишина вызывала жуткое чувство. Она была так торжественна и трагична, что пыхтение и гул нашего автомобиля казались непристойным, святотатственным её нарушением, издевательством над величавым покоем, раскинувшимся, подобно огромному савану, над останками человечества. Кладбищенское безмолвие и дым, поднимающийся над пепелищами, совершенно не соответствовали нашему восхищению красотою природы.

И затем – мертвецы! Поначалу бесчисленные группы искажённых и осклабившихся мёртвых лиц леденили сердце. Производимое ими впечатление было так сильно и неизгладимо, что я и сейчас как бы заново переживаю ту поездку по долине мимо няни с её питомцами, мимо клячи, поникшей между оглоблями, мимо кучера, съёжившегося на козлах, и молодого человека в кебе, ухватившегося за дверцы, чтобы выпрыгнуть на дорогу. А вон шесть жнецов, устремивших в небо мёртвые, закатившиеся глаза. Но по милости благодетельной природы наши нервы вскоре притупились. Всепланетные размеры катастрофы подавляли чувство сострадания к отдельным жертвам. Личности сливались в группы, группы в массы, а последние слагались в единое, всеобщее явление, с которым приходилось считаться как с необходимой составной частью всего окружавшего. Лишь иногда особенно трагичная или причудливая сцена опять заставляла нас почувствовать ужас случившегося.

Помнится, участь детей мы воспринимали как чудовищную несправедливость. Мы едва удержались от рыданий, а миссис Челленджер и впрямь разрыдалась, когда мы проезжали мимо большой окружной школы и увидели длинные ряды маленьких тел, которыми была усеяна дорога к ней. Испуганные учителя в отчаянии отпустили школьников, но яд застиг их по дороге домой. Множество мертвецов лежало на подоконниках. В Тенбридже почти не было окна, из которого бы не глядело с застывшей усмешкою мёртвое лицо. Ощущение удушья, потребность в кислороде, удовлетворить которую смогли только мы, гнала всех к открытым окнам. На ступенях перед домами тоже лежали люди в домашних платьях; видимо, они в панике выбегали на улицу. Многие упали прямо на мостовой. Счастье ещё, что лорд Джон был опытным шофёром, потому что прокладывать себе дорогу среди трупов было далеко не лёгкой задачей. Через деревни и города можно было проехать лишь совсем медленно; я помню ещё, как перед школою в Тенбридже нам пришлось остановиться, чтобы очистить путь от загромождавших его тел.

Перед гостиницей в Саутборо стоял великолепный автомобиль. Его пассажиры, как можно было догадаться, возвращались из увеселительной поездки в Брайтон или Истборн: три молодые элегантные дамы (у одной сидела на коленях китайская болонка), расфранчённый пожилой джентльмен и молодой аристократ, который даже не успел вынуть монокль из глаза, а между пальцами затянутой в перчатку руки продолжал держать погасшую сигару. Смерть, видимо, захватила их мгновенно, сковав в той позе, в какой они сидели. За исключением пожилого господина, который в приступе удушья сорвал с себя воротник, они походили на спящих.

У подножки автомобиля прикорнул официант, держа в руках поднос с несколькими разбитыми стаканами. С другой стороны лежало двое оборванцев – мужчина и женщина. Длинная, костлявая рука мужчины была протянута за милостыней. Одно мгновение уничтожило все социальные различия, превратив аристократа, нищего и собачонку в одинаково безжизненную массу разлагающейся протоплазмы.

Я вспоминаю и другую потрясающую картину в нескольких милях от Севенокса (как едешь к Лондону, то с левой стороны раскинулся красивый монастырь на высоком, поросшем травою холме). На пологом склоне этого холма мы увидели группу школьниц. Вероятно, они молились, когда их настигла смерть. Перед ними лежали монахини, чуть же выше, лицом к ним, лежала одинокая женская фигура, вероятно настоятельница. В отличие от веселящейся компании в автомобиле, они, казалось, предвидели близкую смерть и собрались, чтобы достойно встретить её; наставницы и ученицы сошлись для последнего общего урока.

Мой ум терзался встречавшимися ужасами, и я тщусь подобрать слова, чтобы хоть приблизительно передать наши чувства. Наверное, лучше ограничиться одними фактами. Даже Саммерли и Челленджер были совершенно подавлены и молчали; слышался только тихий плач миссис Челленджер. Мы с лордом Джоном тоже не разговаривали, поскольку его внимание было поглощено дорогой, где то и дело встречались препятствия, которые было не так-то просто объехать. Лорд Джон как заведённый твердил одну и ту же фразу, которая в конце концов рассмешила меня – столь нелепо она звучала применительно к видению Страшного суда:

– Основательно сделано, ничего не скажешь!

Этими словами он встречал каждую новую картину ужаса и смерти, открывавшуюся перед нами.

– Основательно сделано, ничего не скажешь! – воскликнул он, когда мы уже спускались с Ротерсфильдской возвышенности, и приговаривал то же самое, когда мы проезжали через пустыню смерти по Хай-стрит в Льюишеме и по Старой Кентской дороге: – М-да, основательно сделано, ничего не скажешь!

Здесь мы испытали ещё большее нервное потрясение, хотя такое казалось уже невозможным: в окне углового дома мы увидели развевающийся белый платок, которым махала длинная, худая человеческая рука. Даже перед ужасами сегодняшнего дня наши сердца так не замирали, как при виде чудесного знамения жизни. Лорд Джон остановил машину, и мы бросились вверх по лестнице на второй этаж, в комнату, откуда нам махали платком.

Древняя старуха сидела в кресле перед открытым окном, и рядом с нею на другом кресле лежал баллон с кислородом, несколько меньший, чем те, которым мы были обязаны жизнью, но той же конструкции. Она повернула к нам худое, измождённое лицо в очках, когда мы толпой ввалились в дверь.

– Я уж боялась, что навсегда останусь одна, – сказала она. – Я больна и не могу пошевельнуться.

– К счастью, сударыня, мы случайно проезжали мимо, – сказал Челленджер.

– Я должна задать вам один очень важный вопрос, – прошамкала она. – Пожалуйста, скажите мне, джентльмены, совершенно честно: какое влияние окажут эти события на Лондон и на акции Северо-Западных железных дорог?

Если бы вопрос её не был так трагически серьёзен, мы бы, скорее всего, громко расхохотались. Миссис Барстон – так звали старуху – была вдовой и жила исключительно на небольшую ренту от этих акций. Уклад её жизни целиком зависел от подъёма или снижения дивидендов этого предприятия, и всё происходящее она воспринимала только в связи с тем, как оно отражалось на курсе её ценных бумаг. Тщетно старались мы ей растолковать, что теперь она может взять решительно все деньги на земном шаре и что эти деньги больше не имеют никакого смысла. Её угасавший ум не мог освоиться с новой мыслью, и она горько оплакивала своё погибшее состояние.

– У меня только и было что эти акции, – разохалась она. – Если они пропали, то и я пропаду.

Вперемежку с причитаниями она рассказала, каким образом ей посчастливилось выжить. Она страдала астмой, и врач предписал ей кислород; когда разразилась катастрофа, баллон с кислородом был у неё под рукой. Понятно, она начала вдыхать кислород, как делала обычно при затруднённом дыхании. Это принесло ей облегчение, и, постепенно расходуя свой запас, она ухитрилась пережить злополучную ночь. В конце концов она заснула беспокойным сном, и разбудил её только шум нашего автомобиля. Взять её с собою мы не могли, а потому снабдили её всем необходимым и пообещали проведать её через пару дней. Когда мы уходили, она по-прежнему горько оплакивала свои погибшие акции.

Подъезжая к Темзе, мы всё с бо́льшим трудом продвигались вперёд, так как улицы становились у́же, а препятствий оказывалось всё больше. В конце концов нам удалось добраться до Лондонского моста. Въехать на него со стороны Мидлсекса было просто невозможно. В одном из доков ярким пламенем горел корабль, и в воздухе носился пепел вместе с едким дымом. Над парламентом был густой дым, но с того места, где мы находились, нельзя было установить, какое здание охвачено огнём.

– Не знаю, как вам, а мне город кажется ужаснее деревни! – сказал лорд Джон, остановив машину. – Мёртвый Лондон действует мне на нервы. Я предлагаю объехать его кругом и возвратиться в Ротерсфильд.

– Признаться, я не понимаю, что мы тут ищем, – сказал профессор Саммерли.

– И тем не менее, – сказал Челленджер, зычный голос которого звучал неестественно в гробовой тишине, – трудно допустить, чтобы из семи миллионов населения в живых осталась только одна старуха, да и то благодаря таким случайностям, как её болезнь и лекарство.

– Но даже если спасся кто-то ещё, Джордж, как мы разыщем их? – отозвалась его жена. – Впрочем, я согласна с тобой, что нельзя уезжать из Лондона, не выяснив всё до конца.

Мы вышли из автомобиля на обочину и двинулись по заваленному трупами тротуару вдоль Кинг-Уильям-стрит. Через открытые двери мы попали в здание солидного страхового общества, которое занимало угловой дом. Мы решили зайти именно сюда, чтобы сверху осмотреть близлежащие улицы. Поднявшись в верхний этаж, мы вошли в зал: за длинным столом сидело восемь пожилых мужчин, – очевидно, здесь проходило заседание. Мы вышли на балкон. Отсюда взорам нашим открылись многолюдные улицы Сити, расходившиеся во все стороны; улица прямо под нами была запружена замершими автомобилями. Большинство из них перед катастрофой ехали за город, из чего можно было заключить, что перепуганные дельцы Сити поспешили к своим семьям в предместья. Там и сям среди скромных машин виднелись пышные, отделанные медью автомобили денежных тузов, беспомощно застрявшие в потоке парализованного уличного движения. Как раз под нашим балконом стоял такой, особенно большой и роскошно отделанный лимузин, владелец которого, толстый старик, выглядывал из окна, наполовину просунув сквозь него своё неуклюжее туловище и вытянув руку с короткими пальцами в бриллиантовых перстнях, словно понуждая шофёра во что бы то ни стало ехать вперёд.

Дюжины автобусов торчали в этом потоке, словно острова; пассажиры их лежали вповалку на империалах, как разбросанные игрушки. К фонарному столбу прислонился рослый полисмен в такой естественной позе, что чудилось, будто он жив. У ног его лежал оборванный мальчишка-газетчик, а рядом валялась кипа газет.

Тут же застрял фургон с газетами, и мы прочитали плакаты, напечатанные чёрными и красными буквами: «Скандал на футболе. Матч на первенство по графству прерван». Это был, по-видимому, утренний выпуск, потому что другие плакаты гласили: «Настал ли конец света? Предостережение знаменитого учёного» и «Прав ли Челленджер? Тревожные вести».

Челленджер указал жене на этот плакат, поднимавшийся над толпой, словно знамя. Я видел, как Челленджер, читая его, напыжился и пригладил себе бороду. Видно, сложному уму учёного льстила мысль, что Лондон в час своей гибели ещё произносил его имя и думал о его пророчестве. Эти чувства так откровенно отразились на его лице, что Саммерли не удержался и съязвил:

– Что, Челленджер, в лучах славы до самого конца?

– Очевидно, так, – миролюбиво ответствовал тот. – Ну что же, – продолжал он, разглядывая улицы, – я не вижу больше причин, которые удерживали бы нас в Лондоне. Предлагаю как можно скорее возвратиться в Ротерсфильд и там обсудить, как с толком провести оставшиеся нам годы жизни.

Опишу ещё одну сценку, сохранившуюся в памяти. Покидая мёртвый город, мы решили заглянуть в старую церковь Богоматери, находившуюся неподалёку от места, где мы оставили машину. Проложив дорогу среди раскинувшихся на ступенях человеческих тел, мы открыли двери и вошли. Жуткое зрелище представилось нам.

Церковь была переполнена молящимися, застывшими в самых разнообразных позах, выражающих мольбу и уничижение. Очевидно, столкнувшись внезапно в грозные последние минуты лицом к лицу со смертью, неотступно подстерегающей нас, пока мы гоняемся за иллюзиями и химерами, люди в панике кинулись в старенькие церковки Сити, где, верно, десятками лет служба не собирала паствы. В церкви было так тесно, что люди с трудом опускались на колени, забыв в переполохе обнажить голову, а с амвона к ним обратился какой-то молодой человек в одежде мирянина, но тут и его, и всех остальных, видимо, настигла смерть. Он лежал, как Петрушка в своём балаганчике, свесив через борт кафедры голову и бессильные руки. Это был кошмар: старенькая запылённая церковь, ряды фигур, застывших в предсмертной судороге, безмолвный сумрак. Мы ходили на цыпочках, шёпотом переговариваясь друг с другом.

И тут меня вдруг осенило. В углу церкви, недалеко от дверей, стояла купель, а за нею находилась глубокая ниша, где висели верёвки от колоколов. Надо зазвонить в колокола и известить всех оставшихся в живых, что живы и мы. Я поспешил в нишу, и когда попробовал потянуть за канат, то, к своему изумлению, убедился, что звонить в колокол совсем не легко. Лорд Джон последовал за мною.

– Честное слово, мой мальчик, – воскликнул он, сбрасывая пальто, – вы чертовски здорово придумали! Дайте-ка и мне ухватиться, вдвоём мы живо раскачаем колокол.

Но колокол был невероятно тяжёл, и его помощи оказалось недостаточно. Лишь когда Челленджер и Саммерли повисли на канате вместе с нами, у нас над головой раздался металлический гул. Далеко над мёртвым Лондоном разносился призывный благовест ко всем оставшимся в живых. Мы чувствовали, как протяжный колокольный звон поднимает наше настроение, и с ещё большим воодушевлением раскачивали канат. Всякий раз, когда канат поднимался вверх, он увлекал нас за собою, подбрасывая на два фута, и мы соединёнными силами тянули его вниз. Челленджер был ниже всех по росту и затрачивал на эту работу все свои недюжинные силы. Причём он уморительно подпрыгивал, как огромная лягушка, и громко кряхтел при каждом усилии.

Мы работали в течение получаса, пока с лиц не заструился пот, а руки и плечи не заболели от непривычной нагрузки. Затем мы выбежали на церковную паперть и стали напряжённо вглядываться в тихие улицы. Ни один звук, ни одно движение не указывали на то, что наш колокольный призыв был кем-нибудь услышан.

– Без толку! Никого не осталось в живых! – вскричал я в отчаянии.

– Большего мы сделать не можем, – вздохнула миссис Челленджер. – Ради бога, Джордж, поедем обратно в Ротерсфильд! Ещё час в этом страшном вымершем городе – и я сойду с ума!

Мы молча уселись в машину, каждый на своё прежнее место. Лорд Джон развернулся и взял курс в южном направлении. Заключительная глава казалась нам дописанной. Могли ли мы тогда знать, что нас ожидает ещё одна – и столь невероятная!