Если мне не изменяет память, мой друг Эдвард Мелоун, журналист из «Газетт», как-то упоминал о профессоре Челленджере, – кажется, ему довелось участвовать вместе с ним в каких-то удивительных приключениях. Однако обычно я так поглощён работой и моя фирма настолько завалена заказами, что в голове у меня удерживаются лишь факты, не выходящие за рамки моих профессиональных интересов. Вот и о Челленджере я имел самое смутное представление – помнится, слышал о нём как о гениальном сумасброде, нрава вспыльчивого и необузданного. Поэтому я был крайне удивлён, получив однажды от него деловое письмо следующего содержания:

14-бис, Энмор-Гарденс,

Кенсингтон.

Сэр!

Мне необходимо воспользоваться услугами специалиста по артезианскому бурению. Не скрою, сам я невысокого мнения о специалистах узкого профиля и предпочитаю людей, обладающих, подобно мне, универсальным интеллектом, – у них более разумный и широкий взгляд на вещи, нежели у тех, кто специализируется в какой-то отдельной области (что, увы, часто является не более чем ремеслом) и потому наделён весьма ограниченным кругозором. Тем не менее я намерен Вас испытать. Мне довелось просматривать список авторитетных специалистов по артезианскому бурению, и моё внимание привлекло Ваше имя – несколько странное, чуть было не сказал «нелепое»; наведя справки, я выяснил, что мой юный друг, м-р Эдвард Мелоун, знаком с Вами. Ввиду этого имею честь сообщить, что буду рад побеседовать с Вами, и если Вы мне подойдёте – а мои требования довольно высоки, – я, вероятно, сочту возможным доверить Вам одно весьма важное дело. Большего пока сказать не могу, поскольку дело это сугубо конфиденциальное и обсудить его можно только в приватной беседе. В связи с этим прошу Вас отменить все другие дела и прибыть по вышеуказанному адресу в следующую пятницу в 10:30 утра. Перед дверью имеется скребок для обуви и коврик – миссис Челленджер крайне щепетильна в этом отношении.

Остаюсь, сэр, как всегда,

Я отдал письмо своему старшему клерку, и тот от моего имени сообщил профессору, что, мол, мистер Пэрлисс Джонс рад принять приглашение. Это было вполне корректное деловое письмо, и начиналось оно с обычной фразы: «Ваше письмо от (без даты) получено». Это вызвало новое послание профессора:

Сэр, – писал он, и почерк его напоминал забор из колючей проволоки, – я вижу, Вы выражаете неудовольствие в связи с тем, что моё письмо не датировано. Позвольте обратить Ваше внимание на тот факт, что в качестве некоторой компенсации за чудовищные налоги наше правительство имеет обыкновение ставить маленькую круглую печать, или штамп, на внешней стороне конверта, где и указана дата отправления. Если этот штамп отсутствует или же неразборчив, то Вам следует адресовать свой упрёк соответствующей почтовой конторе. А Вас я попросил бы сосредоточиться на вопросах, имеющих непосредственное отношение к делу, ради которого я обратился к Вам, и не заниматься комментариями по поводу формы, в которой написаны мои письма.

Я понял, что имею дело с сумасшедшим, поэтому счёл благоразумным, прежде чем дать согласие или отказаться, навестить моего друга Мелоуна; мы знакомы ещё с тех давних пор, когда оба играли в раггер[29] за Ричмонд. Я нашёл его всё тем же весельчаком-ирландцем; его очень позабавила моя первая стычка с Челленджером.

– Это пустяки, старина, – сказал он. – Стóит провести в его обществе хотя бы пять минут – и покажется, что с тебя заживо содрали кожу. Уж по части оскорблений ему нет равных!

– Так почему же все это терпят?

– Вовсе нет. Если сосчитать все судебные процессы по обвинению в клевете, все скандалы и оскорбления действием полицейского суда…

– Оскорбления действием?!

– Да, бог ты мой, ему ничего не стоит спустить человека с лестницы, если тот хоть в чём-то с ним не согласен. Это примитивный пещерный человек в пиджачной паре. Я представляю его себе с дубиной в одной руке и кремнёвым топором в другой. Если некоторые рождаются не в своё столетие, то он появился на свет не в своё тысячелетие. Ему бы жить в раннем неолите или около того.

– И при всём при том он профессор!

– В том-то и чудо! Это самый могучий интеллект в Европе, к тому же подкреплённый такой активностью, которая позволяет ему воплотить все замыслы. Коллеги постоянно вставляют ему палки в колёса, поскольку люто ненавидят его, но это всё равно что сотне траулеров пытаться удержать на месте трансатлантический гигант. Он просто не обращает на них внимания и спокойно идёт своим курсом.

– Ясно одно, – сказал я, – я не желаю иметь с ним ничего общего и, пожалуй, отменю встречу.

– Ни в коем случае! Ты будешь точен до минуты, да-да, именно до минуты, иначе тебе здорово достанется.

– Это с какой же стати?

– Изволь, объясню. Прежде всего, не принимай близко к сердцу то, что я наговорил тебе о старике. Всякий, кому удаётся сойтись с ним поближе, привязывается к нему всей душой. У старого медведя, в сущности, доброе сердце. Помню, как он сотни миль нёс на руках заболевшего оспой индейского младенца – из глухих дебрей до самой Мадейры[30]. Он велик во всём. И всё будет в порядке, если вы с ним сработаетесь.

– Надеюсь, что не предоставлю ему такой возможности.

– Смотри, прогадаешь. Ты слышал что-нибудь о таинственных раскопках в районе Хенгист-Дауна на южном побережье?

– Думаю, это какие-то секретные изыскания, связанные с угледобычей.

Мелоун подмигнул:

– Можешь называть это как хочешь. Видишь ли, я пользуюсь полным доверием старика и не могу сказать ничего определённого, покуда он сам не разрешит. Но кое-что всё же могу тебе сообщить, поскольку это было в газетах. Некто Беттертон, разбогатевший на каучуке, несколько лет назад оставил всё своё состояние Челленджеру с условием, что эти средства будут использованы в интересах науки. Оказалось, что это колоссальная сумма – несколько миллионов. Тогда Челленджер приобрёл земельный участок в районе Хенгист-Дауна в Суссексе. Это была бросовая земля на северной оконечности мелового края, значительную часть которой он обнёс колючей проволокой. Посередине участка была глубокая лощина. Здесь он и начал раскопки. Заявил, – тут Мелоун снова подмигнул, – что в Англии есть нефть и он намерен это доказать. Построил небольшой комфортабельный посёлок, заселил рабочими, положив им хорошее жалованье, и те поклялись держать язык за зубами. Как и весь участок, лощина тоже обнесена колючей проволокой и охраняется сторожевыми собаками. Из-за этих зверюг несколько репортёров чуть было не лишились жизни, не говоря уж о штанах. Дело это, небывалое по размаху, ведёт фирма сэра Томаса Мордена, но и её сотрудники поклялись молчать. А сейчас, видно, наступило время, когда потребовалась помощь специалиста по артезианскому бурению. Надеюсь, теперь-то ты не откажешься от этого предложения? Не глупи, дело сулит массу новых впечатлений, а вдобавок и чек на кругленькую сумму, не говоря уж о перспективе поработать бок о бок с самым удивительным человеком из тех, кого ты когда-либо встречал или сможешь повстречать в будущем.

Доводы Мелоуна подействовали, и в пятницу утром я отправился в Энмор-Гарденс. Я так боялся опоздать, что оказался у двери на двадцать минут раньше назначенного. Я томился в ожидании у дома, и вдруг взгляд мой упал на «роллс-ройс», который показался мне знакомым – у него была характерная серебристая стрелка на дверце. Ну конечно же, это автомобиль Джека Девоншира, младшего компаньона знаменитой фирмы Мордена. Я знал его как учтивейшего из смертных и поэтому был весьма шокирован, когда он, внезапно появившись в дверях, воздел руки к небесам и с чувством воскликнул:

– О, будь он проклят! Чёрт бы его побрал!

– Что случилось, Джек? Вы, кажется, чем-то огорчены?

– Привет, Пэрлисс! Вы что, тоже ввязались в это дело?

– Пока нет, но, похоже, у меня есть шанс.

– Ну, тогда вам не позавидуешь!

– Да что с вами такое случилось? Вы, кажется, на грани срыва.

– Пожалуй что так. Судите сами: выходит дворецкий: «Профессор просил меня сообщить вам, сэр, что он в настоящее время крайне занят – кушает яйцо, – но если вы посетите его в более удобное время, весьма вероятно, что он примет вас». Так он и велел мне передать. Могу добавить, что я приходил получить сорок две тысячи фунтов, которые он нам задолжал.

Я присвистнул:

– Вы не можете получить с него долг?!

– О нет, платить он не отказывается. Надо отдать должное этой старой горилле: он не скряга. Но платит когда хочет и как хочет, ему никто не указ. Ну что ж, теперь вы попытайте счастья, посмотрим, как он вам понравится.

С этими словами Джек вскочил в свой лимузин и был таков.

Время от времени поглядывая на часы, я ждал, когда наступит час испытания. Должен сказать, что я не из робкого десятка и в своём «Белсайз-боксинг-клубе» устойчиво держу второе место в среднем весе, но никогда я так не волновался перед деловым визитом. Физической расправы я не боялся: даже если этот безумец войдёт в раж и набросится на меня, я, конечно же, смогу за себя постоять; скорее, это было сложное чувство, в котором страх перед публичным скандалом перемешивался с опасением потерять выгодный контракт. Однако не так страшен чёрт, как его малюют. Я захлопнул часы и направился к двери.

Мне открыл пожилой дворецкий с каменным лицом, выражение которого (или, вернее, отсутствие такового) явственно говорило, что его обладатель привык к любым потрясениям и ничто на свете уже не может его удивить.

– Вам назначено, сэр?

– Конечно.

Он заглянул в список, который держал в руке:

– Ваше имя, сэр?.. Всё точно, мистер Пэрлисс Джонс. Десять тридцать. Всё в порядке. Мы должны соблюдать осторожность, мистер Джонс, поскольку нас одолевают журналисты. Профессор, как вы, возможно, осведомлены, недолюбливает прессу. Пожалуйте сюда, сэр. Профессор Челленджер сейчас примет вас.

В следующее мгновение я уже был в обществе профессора. Мой друг Тед Мелоун в своём рассказе «Затерянный мир» обрисовал этого человека гораздо лучше, чем это мог бы сделать я, и потому не стану затруднять себя описанием. Единственное, что бросилось мне в глаза, – это исполинских размеров туша за письменным столом красного дерева, длинная чёрная борода лопатой и два громадных серых глаза, вызывающе глядящие из-под полуприкрытых век. Огромная голова была откинута назад, борода выдвинута вперёд, и всем своим видом, выражавшим высокомерное нетерпение, он словно говорил: «Ну, какого чёрта тебе здесь надо?» Я положил на стол свою карточку.

– Ага, – сказал он, взяв карточку так, будто она скверно пахла. – Ну да, конечно. Вы и есть так называемый эксперт мистер Джонс. Мистер Пэрлисс Джонс. Скажите спасибо вашему крёстному отцу, мистер Джонс, поскольку именно это нелепое имя[31] и привлекло поначалу моё внимание.

– Профессор Челленджер, я пришёл сюда для деловой беседы, а не для того, чтобы обсуждать с вами моё имя, – сказал я с достоинством.

– Вы, милый мой, похоже, очень обидчивы. У вас нервы не в порядке. С вами надо быть начеку, мистер Джонс. Прошу вас, садитесь и успокойтесь. Я читал вашу брошюрку о мелиорации Синайского полуострова. Вы её сами написали?

– Конечно, сэр. Кажется, на обложке проставлено моё имя.

– Вот именно! Вот именно! Но это не всегда одно и то же, не так ли? Тем не менее я готов принять на веру ваше утверждение. Книга эта не лишена определённых достоинств. За скучным, тяжеловесным слогом обнаруживаются неожиданные проблески мысли. Тут и там мелькают крупицы здравого смысла. Вы женаты?

– Нет, сэр. Не женат.

– Ну, в таком случае есть надежда, что вы сумеете хранить тайну.

– Если уж я дам слово, то непременно его сдержу.

– Ну хорошо. Мой юный друг Мелоун, – (он говорил так, словно Теду было не больше десяти лет от роду), – хорошо отзывается о вас. Он считает, что вам можно доверять. Это очень важно, поскольку я в настоящее время провожу один из величайших экспериментов – можно даже сказать, величайший эксперимент – в мировой истории. И предлагаю вам участвовать в нём.

– Почту за честь.

– Это действительно большая честь. Признаюсь, я не привлёк бы никого к этому делу, если бы гигантский размах предприятия не требовал специалистов высочайшего класса. Теперь, мистер Джонс, заручившись вашим словом, перехожу к существу вопроса. Так вот, я считаю, что Земля, на которой мы живём, сама является живым организмом, со своим кровообращением, органами дыхания, а также нервной системой.

Передо мной, несомненно, сидел сумасшедший.

– Ваш мозг, насколько я могу судить, – продолжал он, – не в состоянии воспринять мою идею. Но постепенно он свыкнется с ней. Вспомните хотя бы, насколько болотистая местность, поросшая вереском, напоминает волосяной покров гигантского животного. И такие параллели можно провести везде и во всём. Подумайте о периодических подъёмах и опусканиях суши, которые можно сравнить с медленным дыханием животного. Наконец, обратите внимание на бесконечное ёрзанье и почёсывание, которые наш лилипутский разум воспринимает как землетрясения и бури.

– А как насчёт вулканов?

– Да-да-да. Они соответствуют тепловым точкам нашего тела.

Мысли путались у меня в голове – я судорожно пытался найти аргументы против этих чудовищных фантазий.

– А температура?! – вскричал я. – Ведь неопровержимо доказано, что она стремительно повышается по мере продвижения вглубь земли, а центр земли – это расплавленная субстанция!

Он отмёл мои доводы:

– Возможно, вы знаете, сэр, – ведь среднее образование теперь доступно каждому, – что Земля несколько сплющена у полюсов. Это означает, что полюс ближе к центру, чем любая другая точка земной поверхности, и, таким образом, в гораздо большей степени подвержен воздействию тепла, о котором вы говорите. Если следовать вашей логике, то на полюсах должен быть тропический климат!

– Эта идея совершенно нова для меня.

– Ещё бы! Выдвигать новые идеи, которые поначалу удивляют простых смертных, – это привилегия оригинально мыслящей личности. А теперь, сэр, взгляните: что это такое? – Он поднял со стола небольшой предмет.

– Полагаю, морской ёж.

– Именно! – воскликнул он с несколько преувеличенным восторгом, как если бы услышал разумные слова из уст ребёнка. – Это морской ёж, обыкновенный Еchinus. Природа воспроизводит себя в разных видах, размер здесь не так важен. Этот ёж – модель, прототип Земли. Вы видите, у него не идеально круглая форма, он слегка приплюснут у полюсов. Давайте представим себе Землю в виде огромного морского ежа. Что вы на это скажете?

Я мог бы сказать, что всё это чушь, но постеснялся и стал подбирать довод, опровергающий его конкретные положения.

– Живое существо нуждается в пище, – сказал я, – а чем питается гигантский организм Земли?

– Замечательный вопрос! Замечательный! – заявил профессор с изрядной долей снисходительности. – Вы быстро схватываете очевидное, но более сложные вещи доходят до вас с трудом. Чем питается земной организм? Обратимся к нашему маленькому другу – ежу. Вода, в которой он обитает, проходит через поры его крохотного тельца и обеспечивает питание.

– Так вы полагаете, что вода…

– Нет, сэр, не вода. Эфир. Земля пасётся на орбитальных полях в космическом пространстве, и по мере её вращения эфир проникает внутрь её организма, обеспечивая тем самым его жизнедеятельность. Целая стайка других планет-ежей делает то же самое: Венера, Марс и остальные, – и у каждой своё пастбище.

Этот человек был совершенно безумен, но спорить с ним не следовало. Он принял моё молчание как знак согласия и улыбнулся с самым добродушным видом.

– Похоже, мы делаем успехи, – заметил он. – Впереди уже виден свет. Поначалу он, конечно, несколько ослепляет, но скоро мы к нему привыкнем. Прошу вас уделить мне ещё несколько минут, и мы покончим с этим существом у меня в руке. Допустим, что по твёрдой оболочке его тела ползают некие крохотные насекомые. Как вы думаете, будет ли ёж знать об их существовании?

– Думаю, что нет.

– Теперь вам, надеюсь, ясно, что Земля не имеет ни малейшего представления о том, как человечество эксплуатирует её. Она не подозревает ни о развитии растительного мира, ни об эволюции живых существ, которые расплодились на ней за время её путешествий вокруг Солнца, словно ракушки на днище старого корабля. Таково нынешнее положение вещей, которое я и предлагаю изменить.

Я остолбенел:

– Как это – изменить?!

– Я хочу, чтобы Земля узнала, что существует по меньшей мере один человек – Джордж Эдвард Челленджер, – который просит внимания – нет, который требует к себе внимания. Для неё это наверняка будет первый опыт такого рода.

– А как, интересно, вам это удастся?

– Ага, вот тут-то мы и подошли к самому главному. Давайте вновь обратимся к интересному маленькому созданию, которое я держу в руке. Под этой защитной коркой всё сплошь нервы и чувствительные центры. Вполне очевидно, что если паразитирующее на нём существо пожелает привлечь к себе внимание, то ему достаточно будет проделать отверстие в этом панцире и таким образом возбудить сенсорный аппарат.

– Безусловно.

– Возьмём другой пример: допустим, блоха или комар ползает по нашему телу, но мы не замечаем этого до тех пор, пока насекомое не вонзит свой хоботок в кожу, которая и есть наша защитная оболочка. Это, кстати, служит нам неприятным напоминанием о том, что мы не одни. Теперь, надеюсь, вам ясна моя мысль. Опять во тьме забрезжил свет.

– О боже! Так вы предлагаете вонзить жало в земную кору?

С удовлетворённым видом он закрыл глаза.

– Перед вами, – сказал он, – первый человек, который пробуравит эту огрубевшую шкуру. Можно даже сказать об этом как о свершившемся факте: который пробуравил её.

– Вы… сделали это?

– При весьма эффективном содействии Мордена и К°; думаю, можно сказать: да, я сделал это. Несколько лет неустанной работы, которая, не прекращаясь ни днём ни ночью, велась при помощи всевозможных буров, свёрл, землечерпалок и взрывов и в конце концов привела нас к цели.

– Вы хотите сказать, что пробили кору?

– Если ваше замечание означает удивление, то это ещё ничего. Но если оно означает недоверие…

– Что вы! Избави бог, сэр!

– Вам придётся принять мои слова на веру. Мы пробили кору. Если быть точным, то её толщина составила четырнадцать тысяч четыреста сорок два ярда, или, грубо говоря, восемь миль. Возможно, вам будет интересно узнать, что в ходе работ мы наткнулись на угольные пласты, которые в конечном итоге возместят нам расходы. Нашей главной трудностью были подземные источники в нижнемеловых слоях и гастингские песчаники, но мы их преодолели. Теперь нам предстоит заключительный этап, и он пройдёт у нас под знаком мистера Пэрлисса Джонса. Вы, сэр, – в роли комара, ваш артезианский бур – как жалящий хоботок. Интеллект сделал своё дело: мыслитель уходит со сцены. Теперь выход инженера, несравненного[32], – со своим металлическим жалом. Я достаточно ясно выражаюсь?

– Но вы сказали – восемь миль! – вскричал я. – Сэр, отдаёте ли вы себе отчёт, что пять тысяч футов – это почти предел для артезианского бурения? Правда, мне известна одна скважина глубиной шесть тысяч двести футов – в Верхней Силезии, но она считается чудом техники!

– Вы меня не поняли, мистер Пэрлисс. То ли я неясно выражаюсь, то ли у вас голова дырявая – трудно сказать. Я вполне представляю себе возможности артезианского бурения и вряд ли стал бы тратить миллионы на мой исполинский туннель, если мне нужно было бы пробурить шестидюймовую скважину. Единственное, что потребуется от вас, – это иметь наготове острый бур длиной не более ста футов, приводимый в действие электромотором. Вполне подойдёт обыкновенный ударно-канатный бур, поднимаемый вверх с помощью противовеса.

– Но почему электромотором?

– Я, мистер Джонс, даю распоряжения, а не объясняю. Прежде чем мы закончим эксперимент, может случиться, – подчёркиваю, может случиться, – что ваша жизнь будет зависеть от того, насколько надёжно налажено управление буром на расстоянии при помощи электричества. Надеюсь, это несложно сделать?

– Конечно нет.

– Тогда готовьтесь. Дело пока не требует вашего присутствия, но необходимые приготовления можно сделать уже сейчас. Мне больше нечего добавить.

– Но мне необходимо знать, – возразил я, – какую почву предстоит бурить. Песок, глина, известняк – каждая порода требует особого обращения.

– Ну, скажем, желе, – ответил Челленджер. – Да, давайте пока считать, что придётся бурить желе. А теперь, мистер Джонс, у меня есть другие дела, поэтому желаю вам всего хорошего. Можете набросать проект контракта с расчётом ваших расходов и представить управляющему работами.

Я поклонился и повернулся, чтобы уйти, но, не дойдя до двери, остановился: одолело любопытство. Профессор уже яростно писал что-то, скрипя по бумаге гусиным пером, и недовольно поднял на меня глаза.

– Ну, сэр, что вам ещё? Я думал, вы уже ушли.

– Позвольте всё-таки спросить, сэр, каково практическое значение столь необычного эксперимента?

– Довольно, сэр, убирайтесь! – раздражённо закричал он. – Будьте выше низменной меркантильности и примитивного торгашества. Избавляйтесь от ваших убогих представлений о бизнесе. Науке нужны знания. Даже если путь познания сам ведёт нас к цели, мы всё равно должны прилагать усилия к её достижению. Понять раз и навсегда, кто мы, где мы, почему живём, – разве это само по себе не величайшее стремление человечества? Всё, сэр, проваливайте!

Его массивная чёрная голова вновь склонилась над бумагами и слилась с бородой. Гусиное перо заскрипело ещё пронзительнее. Я оставил его, этого удивительного человека, ломая голову над странным делом, в которое оказался вовлечён с его лёгкой руки.

Вернувшись в контору, я застал там Теда Мелоуна; широко ухмыляясь, он поджидал меня, чтобы узнать о результатах визита.

– Ну как, – воскликнул он, – ты не пострадал? Не было попытки нападения или оскорбления действием? Должно быть, ты вёл себя с ним чрезвычайно тактично. Так что ты думаешь о старике?

– Это самый раздражительный, высокомерный, нетерпимый, самонадеянный человек из всех, кого я знал, но…

– Вот именно! – вскричал Мелоун. – Все мы спотыкаемся на этом «но». Конечно, он именно таков, как ты говоришь, и даже хуже, но согласись, что к столь великому человеку неприложимы наши мерки и от него можно вытерпеть больше, чем от простого смертного. Не так ли?

– Ну, я не настолько близко с ним знаком, чтобы судить наверняка. Однако признаю, что если все его слова – правда, а не бред сумасшедшего, страдающего манией величия, тогда он, безусловно, выдающаяся личность. Но неужели это правда?

– Конечно же правда. Челленджер не станет зря говорить. Но насколько ты в курсе дела? Он уже рассказал тебе о Хенгист-Дауне?

– Да, но не вполне внятно.

– Можешь мне поверить, дело это грандиозное и по замыслу, и по исполнению. Он ненавидит газетчиков, но мне доверяет – знает, что лишнего не скажу. Оттого-то я и допущен к его секретам, или, точнее, посвящён в некоторые из них. Он стреляный воробей, поэтому никогда не знаешь, насколько он откровенен. Но как бы то ни было, я достаточно осведомлён, чтобы заверить тебя, что Хенгист-Даун – это реальное дело, причём находящееся на стадии завершения. Мой тебе совет: не торопи события, просто держи свою технику наготове. Очень скоро тебе придёт уведомление – или от него, или от меня.

Получилось так, что с известием явился сам Мелоун. Несколько недель спустя он ни свет ни заря пришёл ко мне в контору с важным сообщением.

– Я только что от Челленджера, – сказал он.

– Ты совсем как рыба-лоцман у акулы.

– Я гордился бы любым положением при нём. Это воистину удивительный человек. Он блестяще осуществил свой проект. Теперь дело за тобой, и только потом он даст сигнал к поднятию занавеса.

– Не поверю, пока не увижу собственными глазами. Тем не менее у меня всё готово и даже погружено в машину. Грузовик может отправиться в любую минуту.

– Тогда не стоит терять времени. Я рекомендовал тебя как сгусток энергии и олицетворение пунктуальности, так что уж не подводи меня. А мы тем временем вместе поедем на поезде, и по дороге я расскажу тебе, что предстоит сделать.

Было чудесное весеннее утро – 22 мая, чтобы быть до конца точным, – когда мы отправились в путешествие, которое положило начало моему участию в событиях, ставших впоследствии историческими. По дороге Мелоун вручил мне письмо от Челленджера, которое должно было стать для меня руководством к действию. В нём говорилось следующее:

Сэр!

По прибытии в Хенгист-Даун вы поступаете в распоряжение м-ра Барфорта, главного инженера, который полностью в курсе моих планов. Мой юный друг Мелоун, податель сего, также поддерживает со мной связь и таким образом избавляет меня от необходимости лично присутствовать на объекте. В стволе шахты, на глубине четырнадцати тысяч футов и ниже, мы зафиксировали некоторые явления, которые полностью подтверждают мои догадки относительно природы земного организма, однако требуются дополнительные – сенсационные – доказательства, прежде чем я смогу быть уверенным, что произведу достаточное впечатление на инертное сознание современного научного мира. Вам выпала честь добыть необходимые доказательства, а этим горе-учёным останется только их засвидетельствовать. Спускаясь в лифте под землю, вы заметите (конечно, при условии, если обладаете столь редким качеством, как наблюдательность), что последовательно проходите мезозойские слои известняковых пород, угольные пласты, девонские и кембрийские отложения и, наконец, гранит, сквозь который пробита бо́льшая часть нашего туннеля. В настоящее время дно покрыто брезентом, и я запрещаю вам трогать его, ибо любое грубое прикосновение к внутренней чувствительной плёнке земной плоти может вызвать непредсказуемые последствия. Двадцатью футами выше поперёк шахты закреплены по моему распоряжению два бревна. Между ними есть небольшой зазор, его можно использовать для зажима вашей артезианской трубы. Установите бур длиной пятьдесят футов так, чтобы его остриё почти упиралось в брезент. Если вам дорога жизнь, не опускайте бур ниже. Тридцатифутовая часть бура останется над брёвнами, и, когда мы начнём эксперимент, бур, надо полагать, не меньше чем футов на сорок сможет погрузиться в земное вещество. Поскольку это субстанция чрезвычайно мягкая, вам, я думаю, не придётся силой приводить установку в движение, а достаточно будет отпустить бур, и он войдёт в слой, который мы обнажили, под собственной тяжестью. Этих рекомендаций, на мой взгляд, вполне достаточно для любого среднего интеллекта, но я не сомневаюсь, что вам потребуются дополнительные указания; свои вопросы можете задавать через нашего юного друга Мелоуна.

Вполне понятно, что по прибытии на станцию Сторрингтон, к северному подножию Южного Даунса, я был крайне взволнован. Нас ожидал видавший виды «Воксхолл–30»; на нём мы проехали шесть-семь миль, трясясь по каким-то просёлкам и тайным тропам. Несмотря на свою кажущуюся заброшенность, они были глубоко изборождены колеями и носили следы оживлённого движения. Лежавший в траве сломанный грузовик, попавшийся нам по пути, свидетельствовал о том, что дорога эта стала тяжёлым испытанием не только для нас. Однажды из-за куста утёсника показались части какого-то заржавевшего механизма, похожие на клапаны и поршень гидравлического насоса.

– Это всё Челленджер, – ухмыльнулся Мелоун. – Говорят, машина на одну десятую дюйма оказалась больше необходимого размера, и он просто выкинул её на обочину.

– И ему, конечно же, был предъявлен иск.

– Иск? Милый мой, да нам можно держать здесь собственный суд. Дел наберётся столько, что судья целый год будет над ними корпеть. И правительство, кстати, тоже. Старому чёрту на всех наплевать. Король против Джорджа Челленджера и Джордж Челленджер против короля – ну и насутяжничаются же они. Вот мы и приехали. Всё в порядке, Дженкинс, можете нас впустить.

В автомобиль заглядывал здоровенный детина с заметно изуродованным ухом; лицо его выражало подозрительность. Узнав моего спутника, он успокоился и отдал честь:

– Порядок, мистер Мелоун. А я было подумал, что это Ассошиэйтед Пресс из Америки.

– Так это они сейчас у нас на хвосте?

– Сегодня они, а вчера – «Таймс». Околачиваются тут! Вот, полюбуйтесь. – Он указал на крошечную точку где-то на горизонте. – Видите отблеск? Это телескоп чикагской «Дейли ньюс». Да они теперь буквально охотятся за нами. Однажды я видел, как они сгрудились, словно стая ворон, там у Бикона.

– Бедная пресс-команда! – сказал Мелоун, когда мы проходили через калитку в ощетинившейся колючей проволокой неприступной ограде. – Я сам из их числа, поэтому представляю, каково им сейчас.

Тут мы услышали позади жалобное блеяние:

– Мелоун! Тед Мелоун!

Блеяние исходило от маленького толстячка, который только что подъехал на велосипеде и теперь тщетно пытался вырваться из мощных объятий привратника.

– Отпустите меня! – шипел он. – Уберите руки! Мелоун, ну скажи ты этой проклятой горилле!

– Отпустите его, Дженкинс! Это мой друг! – крикнул Мелоун. – Ну, старина, в чём дело? Чего ты здесь потерял? Твоё место на Флит-стрит, а не в этом медвежьем углу.

– Сам знаешь чего, – сказал наш газетчик. – У меня задание написать репортаж о Хенгист-Дауне, без него мне лучше не возвращаться.

– Очень сожалею, Рой, но тебе здесь ничего не светит. Придётся остаться по ту сторону забора. Если тебя это не устраивает, обратись к профессору и попроси разрешения на осмотр объекта.

– Я уже просил, – сказал журналист уныло. – Сегодня утром.

– Ну и что он сказал?

– Сказал, что выбросит меня в окно.

Мелоун засмеялся:

– А ты что?

– А я ему: «У вас что, дверь сломана?» – и шасть в неё, чтобы показать, что с ней всё в порядке. Не было времени спорить. Я просто взял и ушёл. Ну и дружки у тебя, Мелоун: тот бородатый ассирийский бык в Лондоне, здесь – этот головорез, который только что испортил мой новый целлулоидный воротничок…

– Боюсь всё-таки, что ничем не смогу помочь, Рой, тут я бессилен. На Флит-стрит говорят, что тебя ещё никогда не били, но сейчас ты очень рискуешь. Возвращайся в редакцию и подожди пару дней, а я, как только старик позволит, дам тебе всю информацию.

– Так что, нет никакого шанса войти?

– Ни малейшего.

– А если – «плата по договорённости»?

– Ты бы лучше думал, что говоришь.

– Я слышал, это будет кратчайший путь в Новую Зеландию.

– Это будет кратчайший путь в больницу, если ты ещё станешь здесь ошиваться, Рой. А теперь прощай, у нас дела.

– Это Рой Перкинс, военный корреспондент, – объяснил Мелоун, когда мы шли по двору. – Теперь репутация у него испорчена, ведь он всегда считался непревзойдённым. Ему помогает пухленькое наивное личико. Когда-то мы работали вместе. А вот там, – он указал на группу деревенского вида построек с красными крышами, – живут рабочие – отличные, специально отобранные мастера; они получают здесь гораздо больше среднего заработка. Для этого им приходится быть холостяками, трезвенниками и притом уметь хранить тайну. Не думаю, что до сих пор через них просочилась хоть какая-нибудь информация. Вот их футбольное поле, а домик неподалёку – библиотека и клуб. Старик – прекрасный организатор, уж поверь мне. А вот и мистер Барфорт, главный инженер.

Перед нами стоял высокий худой человек с грустными глазами, лицо его выражало крайнее беспокойство.

– Очевидно, вы и есть инженер по артезианским скважинам? – мрачно спросил он. – Я ждал вас. Рад, что вы уже здесь, потому что, скажу откровенно, высочайшая ответственность порученного дела действует мне на нервы. Мы работаем не покладая рук, и никогда не угадаешь заранее, что нас ждёт дальше: внезапно хлынувший меловой поток, пласт угля, струя нефти или языки адского пламени. Мы своё дело сделали, теперь ваша очередь – свести воедино все накопленные факты.

– Там внизу очень жарко?

– Жарко, это уж точно. Но при таком атмосферном давлении и ограниченном пространстве иначе и быть не может. Конечно, вентиляция отвратительная. Мы накачиваем воздух вниз, но два часа – это предел человеческих возможностей, хотя там и работают только добровольцы. Вчера сам профессор спускался вниз и остался весьма доволен. Но давайте сначала вместе пообедаем, а потом уж вы сами всё увидите.

После поспешной и скудной трапезы главный инженер с трогательным усердием показал нам оборудование машинного отделения и отработавшие агрегаты всевозможного назначения, грудой валявшиеся прямо на траве. С одной стороны стояла огромная гидравлическая черпалка Эррола, теперь демонтированная, первой начинавшая землеройные работы. Рядом виднелась машина, от которой тянулся длинный стальной трос; на нём были закреплены скипы, поднимавшие на поверхность породу со дна шахты. В машинном отделении работало несколько мощных турбин Эшера-Висса, вращавшихся со скоростью сто сорок оборотов в минуту и управлявших гидравлическими аккумуляторами, которые создавали давление в тысячу четыреста фунтов на квадратный дюйм. По трёхдюймовым трубам оно передавалось в шахту и приводило в движение четыре перфоратора с полыми насадками брандтовского типа. К зданию машинного отделения примыкала электростанция, снабжавшая энергией огромную осветительную установку. Рядом была установлена ещё одна турбина, мощностью двести лошадиных сил, которая вращала десятифутовый вентилятор, через двенадцатидюймовую трубу нагнетавший воздух на самое дно шахты. Демонстрация всех этих новшеств сопровождалась пространными комментариями главного инженера, который был весьма горд своими познаниями в технике и до смерти утомил меня разного рода техническими подробностями, что и побуждает меня, в свою очередь, отыграться на читателе. Тут, к счастью, нас перебил шум мотора, и я увидел свой трёхтонный «лейланд», который, покачиваясь, полз по траве, до отказа набитый трубами и инструментом. В кабине ехали мой десятник Питерс и его помощник с чумазой физиономией. Оба они сразу же принялись разгружать машину, а мы с главным инженером и Мелоуном направились к шахте.

Объект поразил меня масштабами строительства, гораздо большими, чем я ожидал. Тысячи тонн вынутого грунта были уложены вокруг устья шахты в виде гигантской подковы, образовавшей довольно высокий холм. У подножия подковы, состоявшей из мела, глины, угля и гранита, высился частокол железных стоек и дисков, к которым тянулись щупальца насосов и тросы подъёмников. Все эти стойки и опоры соединялись с кирпичным зданием машинного отделения, замыкавшим концы подковы. Внизу лежало устье шахты – огромное зияющее отверстие тридцати-сорока футов в диаметре, выложенное кирпичом и местами забетонированное. Вытянув шею, я заглянул в эту пугающую бездну, которая, как меня уверяли, имела около восьми миль в глубину, и у меня закружилась голова, когда я представил, что́ она в себе таит. Солнечный луч по диагонали проникал в жерло, но я видел лишь несколько сот ярдов стены из грязно-белого мела, укреплённой в слабых местах кирпичной кладкой. Глядя вниз, я заметил где-то далеко-далеко в темноте крошечный лучик света, еле различимую точку, ярко выделявшуюся на чёрном фоне.

– Что это за свет? – спросил я.

Мелоун перегнулся через парапет рядом со мной.

– Это поднимается одна из клетей, – ответил он – Не правда ли, любопытно? Она сейчас в миле от нас, а может, и дальше, а едва уловимый свет исходит от мощной дуговой лампы. Клеть движется быстро и будет здесь через несколько минут.

Крошечный огонёк рос на глазах, пока не залил серебристым сиянием весь видимый участок шахты, так что мне пришлось отвести глаза от его слепящего блеска. Мгновение спустя железная клеть остановилась на специальной площадке, из неё буквально выползли четыре человека и побрели к выходу.

– Почти вся смена, – сказал Мелоун. – Шутка ли – проработать два часа на такой глубине. Ну, кое-что из твоего оборудования уже можно монтировать. Думаю, сейчас стоит спуститься вниз. Тогда ты сам сможешь оценить обстановку.

У машинного отделения была небольшая пристройка, куда он и провёл меня. На стене висело несколько довольно просторных костюмов, сшитых из тончайшей шёлковой материи. По примеру Мелоуна я разделся и облачился в один из них; на ноги надел лёгкие туфли на резиновой подошве. Мелоун, который переоделся быстрее, первым вышел из раздевалки. Через секунду послышался такой шум, словно сцепилась целая свора собак, и, выскочив на улицу, я увидел, как мой друг катается по земле в обнимку с чумазым рабочим, который сопровождал моё оборудование. Мелоун явно пытался вырвать у него из рук какой-то предмет, но тот судорожно вцепился в него. Мелоун, который оказался намного сильнее, в конце концов всё же завладел предметом и, бросив его на землю, топтал ногами до тех пор, пока он не разлетелся на куски. Только тогда я понял, что это был фотоаппарат. Мой работник уныло поднялся с земли.

– Чтоб ты сдох, Мелоун! – сказал он. – Совсем новый аппарат, и стоит десять гиней!

– Ничем не могу помочь, Рой. Вижу – ты собираешься фотографировать, что мне ещё оставалось делать?

– Как, чёрт побери, вам удалось заделаться ко мне в помощники? – закричал я, горя праведным гневом.

Ловкач ухмыльнулся и подмигнул:

– Есть способы. Но ваш десятник ни при чём. Я просто поменялся одеждой с его напарником, вот так и пробрался внутрь.

– А теперь постарайся точно так же выбраться наружу, – сказал Мелоун. – Нет смысла препираться, Рой. Твоё счастье, что здесь нет Челленджера, а то он спустил бы на тебя собак. Я и сам бывал в переделках, поэтому не буду к тебе слишком суров, но на будущее учти: лучше тебе сюда не соваться! А ну, проваливай отсюда!

Наш предприимчивый посетитель был с позором изгнан с территории лагеря двумя ухмыляющимися парнями. Теперь-то наконец читающая публика поймёт подоплёку той нашумевшей статьи на четыре колонки, озаглавленной «Безумная мечта учёного», с подзаголовком «Кратчайший путь в Австралию», которая появилась в «Эдвайзере»; с Челленджером чуть не случился удар, а главный редактор «Эдвайзера» пережил несколько неприятных минут, едва не ставших для него последними, когда оказался вынужден с ним объясняться. Статья, изобиловавшая яркими, хотя и не во всём правдивыми подробностями, явилась отчётом Роя Перкинса, «нашего опытного военного корреспондента», о пережитых им приключениях и содержала, в частности, такие пикантные пассажи: «этот косматый буйвол с Энмор-Гарденс», «территория за колючей проволокой, охраняемая бандитами и кровожадными псами». Заключительный аккорд звучал так: «От входа в англо-австралийский туннель меня оттащили два головореза, один из которых по профессии журналист, а на деле грубый мужлан, жалкий прихлебатель, второй же – мрачная фигура в дурацком тропическом костюме, выдающий себя за специалиста по артезианским скважинам, хотя внешность его больше напоминает грабителя с большой дороги». Разделавшись с нами, мошенник подробно описал уходящие вглубь рельсы и петляющий туннель, по которому поползут вагончики подвесной канатной дороги. Единственной реальной неприятностью, которую доставила нам статья, было настоящее нашествие зевак, день и ночь торчавших в районе Южного Даунса в ожидании сенсации. Однако, когда день, богатый событиями, наступил, они горько пожалели о том, что не остались дома.

Мой десятник со своим мнимым помощником навалили оборудование как попало, но Мелоун уговорил меня не обращать на это внимания, а как можно скорее спуститься вниз. Мы вошли в подъёмник, представлявший собой клеть из стальных решёток, и в сопровождении главного инженера отправились в самые недра земли. Здесь действовала целая система автоматических подъёмников, каждый из которых управлялся со своей площадки, выбитой в стене шахты. Подъёмники двигались с большой скоростью; их плавное скольжение больше напоминало ход поезда, нежели безудержное падение вниз, которое в нашем сознании ассоциируется с британскими лифтами.

Как я уже сказал, вместо стен в подъёмнике были стальные прутья, горел яркий свет, поэтому можно было вполне отчётливо разглядеть те породы, мимо которых мы двигались. Я машинально отмечал их про себя: вот желтоватый известняк, вот кофейного цвета гастингские залегания, вот – более светлый тон ашбэрнхемских пород, затем – тёмные карбоновые глины и, наконец, сверкающий и искрящийся в лучах электрического света агатово-чёрный уголь, прослоённый глиняными пластами. Тут и там виднелись кирпичные крепления, хотя по большей части стены держались сами по себе, и, глядя на них, нельзя было не подивиться огромному труду и инженерному мастерству, вложенным в строительство. Вслед за угольными пластами начинался какой-то смешанный слой, по виду напоминавший бетон, а дальше шёл обыкновенный гранит, кварцевые кристаллики которого мерцали и вспыхивали так, словно тёмные стены шахты были покрыты алмазной крошкой. Мы забирались всё глубже и наконец достигли такой глубины, на какую прежде не спускался ещё ни один смертный. Удивительно разными по цвету были эти доисторические напластования, и мне никогда не забыть широкий розовый пояс полевого шпата, который засиял неземной красотой в лучах наших мощных ламп.

Мы ехали вниз, сменяя лифты, а воздух становился всё более плотным и жарким, так что в конце концов даже лёгкие шёлковые одежды стали казаться невыносимыми, а пот стекал струйками прямо в туфли на резиновой подошве. Наконец, когда я решил, что больше не выдержу, наш последний лифт остановился, и мы ступили на круглую платформу, устроенную в нише шахты. Мелоун окинул стены каким-то подозрительным взглядом, и если бы я не знал, что он не робкого десятка, то подумал бы, что он сильно нервничает.

– Интересно, – сказал главный инженер, проводя рукой по стене. Затем он поднёс руку к свету, и мы увидели, что на ней блестит какой-то странный липкий налёт. – Здесь постоянно что-то движется, колеблется, меняется. Ума не приложу, в чём тут дело. Профессор, похоже, доволен, но для меня всё это крайне непривычно.

– Должен признаться, что я своими глазами видел, как эта стена буквально-таки вздрогнула, – сказал Мелоун. – В прошлый раз, когда мы устанавливали эти брусы для твоих буров – для большей прочности их вбивали в стену, – так она вздрагивала при каждом ударе. Идеи нашего старика кажутся дикими в Лондоне, когда стоишь на твёрдой почве, а здесь, на глубине восьми миль, я уже не так уверен в их абсурдности.

– Если бы вы видели, что творится под этим брезентом, вашей уверенности ещё поубавилось бы, – буркнул инженер. – Мы прошли нижние слои как по маслу и упёрлись в какую-то небывалую породу. «Закройте и не прикасайтесь к ней», – приказал профессор. Вот тогда мы, выполняя его указания, и накрыли её брезентом.

– Нельзя ли нам взглянуть?

На скорбном лице главного инженера отразился испуг.

– Нешуточное это дело – нарушить приказ профессора. До того хитёр, что от него ничего не укроется. Ну да ладно, была не была, заглянем внутрь, авось обойдётся.

Он повернул лампу, и свет её упал на тёмный брезент. Потом нагнулся и, взявшись за верёвку, привязанную к краю, обнажил небольшой участок поверхности.

Нам открылся вид необычайный и пугающий. Поверхность представляла собой какую-то сероватую субстанцию, лоснящуюся и блестящую, которая вздымалась и опускалась так, словно внутри билось сердце. Это были неотчётливые, хотя и ритмичные колебания, они скорее походили на чуть заметное волнение, лёгкую рябь, едва пробегавшую по поверхности. Да и сама поверхность не была однородной; внутри, просвечивая сквозь тонкую плёнку, виднелись мутные беловатые пятна; напоминая собой вакуоли, они постоянно меняли форму и размер. Мы стояли, ошеломлённые этим невиданным зрелищем.

– Очень похоже на зверя, с которого заживо содрали шкуру, – сказал Мелоун благоговейным шёпотом. – Старик недалёк от истины с этим своим несчастным ежом.

– Боже мой! – воскликнул я. – И я должен вонзить гарпун в это чудовище!

– Да, тебе выпала такая честь, сын мой, – покровительственно изрёк Мелоун, – и, к сожалению, вынужден констатировать, что, если не возникнет непредвиденных обстоятельств, мне придётся быть в этот момент рядом с тобой.

– А мне – нет, – решительно заявил главный инженер. – Ни за что! Если же старик станет настаивать, я просто откажусь от должности. Бог мой, да вы только посмотрите!

Серая масса неожиданно вздыбилась, надвигаясь на нас, словно морская волна на стену волнореза. Затем волна спала, и возобновилась слабая пульсация. Барфорт отпустил верёвку, и брезент лёг на прежнее место.

– Такое впечатление, будто оно знает о нашем присутствии, – сказал он. – Иначе зачем бы ему так наступать на нас? По-моему, это свет оказывает на него такое воздействие.

– Какова же теперь моя задача? – спросил я.

Мистер Барфорт указал на брусья, укреплённые на дне шахты как раз под площадкой для лифта. Расстояние между ними составляло около девяти дюймов.

– Это идея нашего старика, – сказал Барфорт. – Можно было бы и получше закрепить их, но спорить с ним – всё равно что противиться бешеному буйволу. Легче и безопаснее просто выполнять его приказания. Он считает, что вам следует установить здесь шестидюймовый бур, закрепив его на брусьях.

– Думаю, это не составит труда. Сегодня же и приступлю.

Можно себе представить, насколько необычной была для меня эта работа, а ведь мне доводилось бурить скважины на всех шести континентах. Профессор Челленджер настаивал, чтобы управление буром производилось на расстоянии, и я находил, что это вполне разумно, поэтому мне предстояло подключить мою установку к электромотору, что, впрочем, было нетрудно, так как шахта была буквально напичкана проводами.

С крайней осторожностью мы с Питерсом спустили вниз все наши трубы и сложили их на каменистой платформе. Потом приподняли клеть нижнего лифта, чтобы освободить достаточно места для работы. Мы всё же собирались использовать ударно-канатный метод, поскольку нельзя было полностью рассчитывать на силу тяжести. Для этого под площадкой лифта мы установили блок, через который с одной стороны был перекинут стофунтовый груз, а с другой – наши трубы с V-образным наконечником. В завершение трос, державший груз, закрепили так, чтобы им можно было легко управлять при помощи электромотора. Это была в высшей степени тонкая и сложная работа, и выполнялась она в условиях более чем тропической жары; к тому же нас не оставляло сознание, что одно неосторожное движение или случайное падение инструмента на дно может привести к немыслимой катастрофе. Да и вся окружающая обстановка внушала нам благоговейный трепет. Вновь и вновь наблюдал я дрожь, проходящую по стенам, и даже ощущал слабую пульсацию, стоило мне дотронуться до них. Понятно, что мы с Питерсом не очень огорчились, когда в последний раз подали сигнал к подъёму. Наверху мы сообщили мистеру Барфорту, что профессор Челленджер может приступать к эксперименту как только пожелает.

Нам не пришлось долго ждать. Спустя три дня по завершении работ я получил приглашение.

Это был обычный пригласительный билет, из тех, какие используются для семейных торжеств; текст на нём гласил:

Профессор ДЖ. Э. ЧЕЛЛЕНДЖЕР,

Ч. К. О., Д. М., Д. Н. и проч. и проч.[33],

(бывший президент Зоологического института, удостоенный такого количества почётных званий и степеней, что все они не уместились бы на этом билете)

приглашает

мистера ДЖОНСА (без дамы)

прибыть в 11:30 утра, во вторник, 21 июня,

в ХЕНГИСТ-ДАУН, СУССЕКС,

чтобы стать свидетелем небывалого торжества разума над материей.

Специальный поезд отправится с вокзала Виктория в 10:05.

Проезд за счёт пассажиров.

По завершении эксперимента состоится обед

(или не состоится, смотря по обстоятельствам).

Станция назначения – Сторрингтон.

Просьба ответить на приглашение

(далее вновь следовало имя печатными буквами),

14-бис, Энмор-Гарденс, Кенсингтон.

Оказалось, что Мелоун получил аналогичное послание, и я застал его в тот момент, когда он весело гоготал над ним.

– Просто нахальство – посылать это нам, – заявил он. – Мы там будем при всех условиях, как сказал палач убийце. Ну, доложу я вам, в Лондоне только и разговоров что об этом деле. Старик на верху блаженства: наконец-то к его косматой голове привлечено всеобщее внимание.

И вот наступил великий день. Сам-то я отправился на место днём раньше, чтобы проверить, всё ли в порядке. Бур пребывал в заданном положении, груз был надёжно закреплён, электрическое оборудование исправно, и я был доволен: с моей стороны сделано всё, чтобы эксперимент прошёл без сучка и задоринки. Пульт управления установили примерно в пятистах ярдах от устья шахты, чтобы свести до минимума опасность непредвиденных последствий. Так что, когда я в то роковое утро прекрасного летнего дня поднялся на поверхность, душа моя была спокойна, и я взобрался на холм, чтобы окинуть взором площадку, которой предстояло стать главным местом действия.

Казалось, весь мир устремился в Хенгист-Даун. Насколько хватало глаз, дороги были запружены народом. По просёлкам тряслись и подпрыгивали автомобили, иные уже высаживали своих пассажиров у наших ворот. Для большинства прибывших здесь и был конечный пункт следования. У входа их встречал целый отряд привратников, на которых не действовали ни уговоры, ни взятки, так что за ограду мог попасть лишь счастливый обладатель приглашения. Менее удачливые присоединялись к огромной толпе, постепенно образовавшей на склоне и гребне холма плотный слой зрителей. Всё это напоминало Эпсом-Даунс в день дерби.

Наш лагерь был разбит на несколько участков со специально подготовленными местами, предназначенными для привилегированной публики. Один участок был отведён для пэров, другой – для палаты общин, третий – для руководителей научных обществ и светил науки, среди которых находились, в частности, Лепелье из Сорбонны и доктор Дризингер из Берлинской академии. Немного поодаль располагалось специально оборудованное укрытие, обложенное мешками с песком и крытое рифлёным железом, – для членов королевской семьи.

В четверть двенадцатого вереница экипажей доставила со станции приглашённых гостей, и я спустился в лагерь, чтобы помочь в их размещении. Профессор Челленджер стоял возле особого ограждения и был неотразим в своём сюртуке, белом жилете и блестящем цилиндре; лицо его носило приторно-сладкое выражение благодушия, смешанного с необычайным самодовольством. «Типичная жертва мании величия», как писал о нём один из его недоброжелателей. Он провожал, а иногда просто подталкивал гостей к приготовленным для них местам, а затем, собрав вокруг себя горстку избранных, взобрался на вершину небольшого холмика и оглядел всех с видом председателя, ожидающего приветственных аплодисментов. Поскольку таковых не последовало, он сразу приступил к делу, и его голос загремел, достигая самых отдалённых уголков нашего лагеря.

– Господа, – прогрохотал он, – слава богу, нет нужды обращаться к дамам. Если я и не пригласил их быть с нами в этот день, то уж, уверяю вас, вовсе не из желания набить себе цену таинственностью, поскольку, смею вас заверить, – (эти слова, сказанные с притворной скромностью, прозвучали довольно тяжеловесно), – у меня с прекрасным полом (причём взаимно) отношения всегда были открытые и, конечно же, вполне доверительные. Истинная причина состоит в том, что наш эксперимент таит в себе некоторую, крайне незначительную, долю опасности, впрочем недостаточную для того, чтобы оправдать беспокойство, которое я замечаю на многих лицах. Надеюсь порадовать представителей прессы тем, что я отвёл им особые места – на отвалах у входа в шахту, – места, позволяющие им стать непосредственными свидетелями происходящего. Они проявили к моим делам такой интерес, который порой было трудно отличить от беспардонного вмешательства, но уж на этот раз они не смогут упрекнуть меня в том, что я без внимания отнёсся к их проблемам. Если эксперимент не удастся и ничего не произойдёт – нельзя исключать и такой возможности, – я, по крайней мере, сделал для них всё, что мог. Если же, напротив, что-то произойдёт, они окажутся в самом выгодном положении и смогут в полной мере насладиться увиденным, а затем всё подробно описать, конечно, если в конце концов окажутся в состоянии это сделать. Надеюсь, вы поймёте, как трудно человеку науки объяснить невежественной, прошу прощения, толпе те разнообразные причины, которые приводят его к определённым выводам или поступкам. Я слышу какие-то выкрики с места. Попросил бы джентльмена в роговых очках не размахивать зонтиком! – (Голос: «Определение, данное вами гостям, в высшей степени оскорбительно!») – Возможно, джентльмена возмутили мои слова относительно «толпы». Но не будем спорить о словах. Так вот, в тот момент, когда меня перебили этой неуместной репликой, я собирался сообщить, что всё относящееся к эксперименту весьма полно и вполне доступно изложено в моём сборнике, скоро выходящем из печати, куда вошли статьи о Земле и который я без ложной скромности определил бы как одну из книг, открывающих новую эру в истории человечества. – (Общий шум и возгласы: «Давайте по существу! Зачем мы здесь собрались? Это что – розыгрыш?») – Я как раз собирался всё объяснить, но, если шум будет продолжаться, мне придётся принять меры к наведению порядка. Суть дела в том, что я пробил шахту сквозь земную кору и сейчас собираюсь сильнейшим образом воздействовать на чувствительные центры Земли. Эту тонкую операцию мне помогут осуществить мои подчинённые: мистер Пэрлисс Джонс, так называемый специалист по артезианскому бурению, и мистер Эдвард Мелоун, в данном случае мой полномочный представитель. Обнажённая чувствительная субстанция подвергнется внешнему воздействию, а как уж она станет реагировать на это, покажет эксперимент. Будьте любезны, займите свои места, а эти два джентльмена спустятся в шахту и сделают последние приготовления. Тогда я нажму кнопку на этом столе, и эксперимент состоится.

Обычно после подобных обращений Челленджера публика чувствовала себя так же, как сейчас Земля – словно ей проткнули кожу и обнажили нервы. Наше собрание не было исключением, и, конечно же, все рассаживались по местам с ропотом неодобрения и даже возмущения. Челленджер остался один на своём возвышении; его чёрная грива и борода тряслись от волнения. Однако ни я, ни Мелоун не могли в полной мере насладиться этим зрелищем, поскольку спешили исполнить свою невиданную доселе миссию. Двадцать минут спустя мы были уже на дне шахты и убирали брезент с обнажённой поверхности.

Нам открылось удивительное зрелище. Благодаря какой-то странной космической телепатии наша старушка-планета словно поняла, что по отношению к ней готовится неслыханная дерзость. Обнажённая поверхность походила на кипящий котёл. На ней вздувались огромные серые пузыри, которые тут же лопались с громким треском. Наполненные воздухом вакуоли делились и сливались вновь с повышенной активностью. Поперечное волнообразное движение стало отчётливее. В соустьях извилистых канальцев, проходящих под поверхностью, казалось, пульсирует какая-то тёмно-багровая жидкость. Во всём чувствовалось биение жизни. Тяжёлый запах затруднял дыхание.

Я зачарованно наблюдал это зрелище, как вдруг Мелоун, стоявший неподалёку от меня, сдавленно вскрикнул:

– Боже мой, Джонс! Ты только взгляни туда!

Одного взгляда было достаточно, чтобы оценить обстановку, и в следующее мгновение я уже прыгнул в клеть подъёмника.

– Скорее! – закричал я. – Возможно, дело идёт о жизни и смерти!

То, что мы увидели, было поистине пугающим. Вся нижняя часть шахты, казалось, тоже участвовала в том неистовом движении, которое мы заметили на дне; стены вздымались и пульсировали в такт обнажённой поверхности. Наконец это движение достигло отверстий, в которых были закреплены наши брусья, и стало ясно, что брусья вот-вот рухнут. Если же это произойдёт, заострённый конец моего бура войдёт в тело Земли, не дожидаясь электрического сигнала. Но прежде нам с Мелоуном надо выбраться наружу. Находиться на глубине восьми миль под землёй, где в любой момент может произойти небывалый катаклизм, – это была жуткая перспектива. Мы бешено понеслись вверх.

Забудем ли мы хоть когда-нибудь этот кошмарный подъём? Лифты мчались с визгом и скрежетом, и всё равно минуты казались часами. Добравшись до очередной пересадочной площадки, мы выскакивали, садились в новый подъёмник, нажимали кнопку «пуск» и летели дальше. Через решётчатую кры-шу клетей далеко вверху виднелось маленькое пятнышко света – выход из шахты. Пятнышко росло, пока не превратилось в большой круг, и тогда мы с облегчением увидели кирпичную кладку устья. Мы поднимались всё выше и выше и наконец в безумном ликовании выпрыгнули из нашей тюрьмы, вновь ощутив под ногами мягкий зелёный покров. Но нужно было бежать. Не успели мы сделать и тридцати шагов, как где-то на огромной глубине мой железный дротик вонзился в нервный центр старушки Земли – и великое мгновение наступило.

Что же произошло? Ни я, ни Мелоун не успели ничего сообразить, поскольку небывалой силы вихрь сбил нас с ног и мы покатились по траве, словно камни для кёрлинга[34] по ледяному полю. Тогда же до нашего слуха донёсся самый страшный вопль, какой нам когда-либо доводилось слышать. Найдётся ли среди сотен очевидцев хоть один, кто сможет описать этот вопль? Это был рёв, в котором боль, гнев, угроза и оскорблённое величие Природы слились в ужасающий пронзительный звук. Он длился целую минуту и был подобен слившимся воедино голосам тысячи сирен; парализовав всех присутствующих своей неистовой мощью, он пронёсся по всему южному побережью, достиг берегов соседней Франции, перелетев через Ла-Манш, и в конце концов растаял в спокойном летнем воздухе. Ни один звук за всю историю человечества не мог бы сравниться с этим криком раненой Земли.

Потрясённые и оглушённые всем случившимся, мы с Мелоуном успели почувствовать удар и услышать звук, но об остальных событиях этого удивительного дня мы узнали лишь из рассказов очевидцев.

Первым делом на поверхность вылетели клети подъёмников. Остальные механизмы, размещённые в нишах, остались на месте, но твёрдый пол клетей принял на себя всю силу подземного удара. Подобно тому как ядра, заряженные в пушку, вылетают поочерёдно, одно за другим, все четырнадцать клетей чередой взмыли в воздух и, описав величественную параболу, попадали вниз, причём одна из них где-то в море возле Уортингской дамбы, а другая – в поле неподалёку от Чичестера. Очевидцы уверяли, что не видели ничего более удивительного, чем четырнадцать клетей, безмятежно парящих в небесной сини.

Затем настала очередь гейзера. В небо на две тысячи футов взметнулась невероятных размеров струя какой-то безобразной густой жидкости, по консистенции напоминающей дёготь. Патрульный аэроплан, облетавший место действия, был сметён, как артиллерийским обстрелом, и совершил вынужденную посадку, зарывшись в зловонную жижу. Возможно, эта немыслимая субстанция с едким, тошнотворным запахом была кровью планеты. Однако профессор Дризингер, которого поддерживает вся берлинская школа, полагает, что это защитная жидкость, подобная той, которую выбрасывает скунс, и служит она для того, чтобы оберегать матушку Землю от посяганий всяких там назойливых Челленджеров. Если это так, то главный виновник, восседавший на своём троне на холмике, остался безнаказанным, в то время как многострадальные представители прессы, оказавшиеся на самой линии огня, до нитки вымокли под струёй вонючего фонтана и потом в течение длительного времени стыдились показываться в приличном обществе. Зловонный дождь был отнесён ветром к югу и обрушился как раз на толпу горемык, столь долго и терпеливо ожидавших грандиозных событий на вершине холма. Несчастных случаев не было. Не было и разрушений, однако многие дома приобрели весьма устойчивый запах, и некоторые из них до сих пор хранят память об этом знаменательном событии.

В конце концов жерло потухло и закрылось. Так уж заведено природой, что рана затягивается постепенно, изнутри; вот и Земля с чудесной скоростью восстанавливает любую прореху в своём вечно живом организме. Долго слышался пронзительный треск – звук, родившийся в самых недрах и постепенно поднимавшийся к поверхности, – это сходились стены шахты, пока наконец с оглушительным грохотом не захлопнулось выложенное кирпичом устье; тогда словно небольшое землетрясение всколыхнуло вал, ограждавший вход в шахту, и на месте дыры образовалась пирамида из каких-то обломков и железяк. Эксперимент профессора Челленджера был не просто закончен – он был навсегда погребён и укрыт от постороннего глаза. Если бы не памятная плита, водружённая недавно Королевским обществом, вряд ли бы кто из потомков узнал, где именно состоялось это удивительное представление.

И наконец наступил финал-апофеоз. На некоторое время воцарилась тишина: люди пытались собраться с мыслями и понять, что же всё-таки произошло. И вдруг они осознали, что на их глазах свершилось величайшее открытие, только тогда оценив гениальность замысла и простоту исполнения. В этот миг все в едином порыве повернулись к Челленджеру. Отовсюду полетели к нему крики восторга, а он взирал вниз со своего возвышения на море поднятых кверху лиц и приветственные взмахи платков. И сейчас он стоит у меня перед глазами – даже отчётливее, чем тогда. Вот он поднялся со стула – глаза полузакрыты, на губах самодовольная улыбка, левая рука упёрта в бок, правая засунута за борт сюртука. Эта сцена останется в веках: я слышал, как застрекотали фотокамеры, словно кузнечики в зелёной траве. Вот, освещённый лучами июньского солнца, он сдержанно поклонился на все четыре стороны – Челленджер-суперучёный, Челленджер-первопроходец, Челленджер – единственный представитель рода человеческого, которого вынуждена была признать сама матушка Земля.

Несколько слов вместо эпилога. Всем известно, что эксперимент потряс мир. Конечно, нигде больше планета не издала такого рыка, как на месте непосредственного вмешательства, но своим поведением в других частях света она продемонстрировала, что действительно составляет единый организм. Через всевозможные отверстия, клапаны и вулканы выразила она своё возмущение. Страшно бушевала Гекла, и исландцы боялись мировой катастрофы. Везувий фонтанировал так, что его верхушка чуть не обрушилась на землю. Этна извергла столько лавы, что Челленджеру в итальянских судах был предъявлен иск на общую сумму в полмиллиона лир за причинённый виноградникам ущерб. Даже в Мексике и Центральной Америке наблюдались признаки мощного глубинного возмущения, а вопли Стромболи разнеслись по всему Восточному Средиземноморью. Каждый человек испытывает желание заставить мир заговорить. Но заставить мир кричать – это стало исключительной привилегией Челленджера.