«Как странно выглядят эти слова, написанные вместо заглавия на первой странице моей записной книжки! Но ещё более странно, что их написал я, Эдуард Мелоун, который каких-нибудь двенадцать часов назад вышел из своей квартиры в Стритгеме, совершенно не подозревая о грядущих потрясениях. Я ещё раз перебираю в памяти сегодняшние события: мою беседу с Макардлом, предостережение Челленджера в „Таймс“, наши вздорные разговоры в поезде, приятный завтрак, катастрофу, и вот уже мы одни остались в живых на опустевшей планете. Участь наша столь ясна, что эти строки, которые я пишу по профессиональной привычке и которых никогда не прочтут человеческие глаза, кажутся мне словами умершего. Я стою перед входом в царство теней, куда уже ушли все находившиеся вне нашего крошечного убежища. Только теперь я сознаю, как мудро и правильно говорил Челленджер, что подлинная трагедия – пережить всё благородное, доброе, прекрасное. Но эта опасность нам не грозит: второй баллон с кислородом на исходе, и мы можем высчитать скудный остаток нашей жизни с точностью почти до минуты.

Челленджер только что преподнёс нам лекцию на добрых четверть часа. В возбуждении он так рычал на нас, словно громил с кафедры своих научных оппонентов, старых скептиков из академии. Правда, ему пришлось ораторствовать перед весьма необычной аудиторией: его жена, которая послушно соглашалась, не зная, чего он, в сущности, хочет; Саммерли, сидевший у окна в раздражённом и ворчливом настроении, но слушавший с интересом; лорд Джон, растянувшийся в кресле со скучающим видом, и я, отстранённо взиравший на всех, как будто я вижу сон или это лично меня совершенно не касается. Челленджер восседал за столом, направив фонарь на пластинку под микроскопом, которую принёс из гардеробной. Яркий кружок света, отражённый от стекла, резко озарял часть его обветренного бородатого лица. Последнее время он, кажется, изучал низшие формы жизни, и его крайне взволновал тот факт, что амёба, которую он положил вчера под микроскоп, была ещё жива.

– Сами извольте убедиться! – возбуждённо повторял он. – Саммерли, может, вы всё-таки подойдёте и разрешите свои сомнения? Мелоун, не хотите проверить? Маленькие веретёнчатые тельца посредине – это лиатомеи; на них не стоит обращать внимания, так как это скорее растительные, чем животные существа. Но справа вы видите несомненную амёбу, лениво ползущую по освещённому полю. Этот верхний винт служит для установки. Взгляните-ка на неё.

Саммерли последовал приглашению и, закончив осмотр, не нашёл, что возразить Челленджеру. Я также поглядел в микроскоп и увидел крошечное создание, которое было сделано словно из жидкого стекла, оставлявшего липкие следы на освещённом поле. Лорд Джон отнёсся к микроскопу с полным равнодушием.

– К чему мне ломать голову над вопросом, жива она или сдохла? – сказал он. – Мы ведь незнакомы, стало быть незачем особенно за неё тревожиться. Не думаю, чтобы и она утратила душевное спокойствие из-за нашего самочувствия.

Я невольно рассмеялся, а Челленджер бросил на меня холодный и укоризненный взгляд.

– Легкомыслие недоучек вредит науке больше, чем тупость невежды, – сказал он. – Если бы лорд Джон Рокстон соизволил…

– Дорогой Джордж, оставь свою язвительность, – вмешалась миссис Челленджер и ласково положила руку на чёрную гриву мужа, склонившегося над микроскопом. – Не всё ли равно, жива амёба или нет?

– Нет, далеко не всё равно! – угрюмо прорычал Челленджер.

– Так давайте же поговорим об этом, – с весёлой улыбкой сказал лорд Джон. – В конце концов, эта тема для разговора не хуже любой другой. Если вы считаете, что я слишком легкомысленно отнёсся к госпоже амёбе или как-нибудь оскорбил её лучшие чувства, то я охотно готов извиниться перед нею.

– Что до меня, – заметил Саммерли, по обыкновению, трескучим, сварливым тоном, – так я вообще не понимаю, отчего вы придаёте такое значение обстоятельству, что амёба жива. Она дышит тем же воздухом, что и мы, а потому также подвержена воздействию яда. Вне этой комнаты она умерла бы, как и остальные животные.

– Ваше замечание, мой милый Саммерли, – сказал Челленджер с выражением невероятного превосходства (о, если бы я мог изобразить это самоуверенное, надменное лицо, с прыгающим по нему ярким зайчиком света от зеркальца микроскопа!), – ваше замечание лишь доказывает, что вы не способны правильно оценить положение. Эта особь взята вчера и герметически закупорена. Поэтому наш кислород не имел к ней доступа, а вот эфир, разумеется, проник туда, как и повсюду во Вселенной. Следовательно, животное устояло против яда. Отсюда мы вправе сделать вывод, что и вне этой комнаты всякая другая амёба не погибла, как вы ошибочно предположили, а пережила катастрофу.

– Даже в этом случае я не намерен разразиться громовым „ура“, – заявил лорд Джон. – Какая нам разница?

– Разница та, что мир не умер, как мы предполагали, а продолжает жить. Если бы вы обладали научным воображением, то могли бы, исходя из одного этого факта, представить себе мир через несколько миллионов лет (а такой срок – мгновение в чудовищном потоке времён) и тогда увидели бы мир с животными и людьми, обязанными своим возникновением вот этому крохотному существу. Вам, верно, случалось видеть, как степной пожар сметает с поверхности земли всякий след травы и растений, оставляя лишь обугленную пустошь? Создаётся впечатление, что так останется навсегда. Однако корни растений не погибли, и, посети вы вновь то же место через несколько лет, вы бы не нашли, где пронёсся опустошительный пожар. Это микроскопическое существо является корнем всей животной жизни, и его эволюция сотрёт последние следы нынешней мировой катастрофы.

– Чертовски занятно! – сказал лорд Джон и неторопливо подошёл к столу, чтобы заглянуть в микроскоп. – Забавный карапузик! В будущем ты станешь первым экспонатом в галерее предков человека. Смотри-ка, какая красивая, большая пуговица у тебя на груди!

– Тёмное пятнышко – это клеточное ядро, – сказал Челленджер тоном няньки, которая учит азбуке своего питомца.

– Отлично! Стало быть, мы не можем чувствовать себя одинокими, – рассмеялся лорд Джон. – На земле, кроме нас, живёт кое-кто ещё!

– Я вижу, Челленджер, вы твёрдо уверены, – сказал Саммерли, – будто мир создан исключительно с одной-единственной целью – порождать и поддерживать человеческую жизнь.

– А вы, сэр, можете указать другую цель мироздания? – ощетинился Челленджер при первом же намёке на возражение.

– Иногда я думаю, что только чудовищное самомнение человека внушает ему мысль, будто беспредельная Вселенная сотворена в качестве подмостков, по которым он мог бы важно расхаживать.

– Оставляя в стороне чудовищное самомнение, которое вы ставите нам в упрёк, люди могут со спокойной совестью сказать, что они самые развитые существа во всей природе.

– Самые развитые из известных нам существ.

– Само собою разумеется, многоуважаемый.

– Подумайте о миллионах, а может, и биллионах лет, когда пустая Земля вращалась в мировом пространстве, если даже и не вовсе пустая, то всё же без малейших признаков человеческого рода и без мысли о нём. Подумайте о бессчётных эрах, когда землю заливали дожди, выжигало солнце, обвевали бури. По геологическому летосчислению, человек появился на свет, так сказать, всего лишь вчера. Как же можно полагать, что все эти гигантские приготовления свершались для его пользы?

– А для чьей? Для чьей же ещё?

Саммерли пожал плечами:

– Что я могу ответить? Это за пределами нашего понимания. Не исключено, что человек является всего лишь побочным продуктом, случайно возникшим в процессе эволюции. Положение совершенно такое же, как если бы вода на поверхности океана вообразила себе, будто океан предназначен для её создания и сохранения, или если бы мышь в соборе полагала, что здание воздвигнуто как её собственная резиденция.

До сих пор я дословно передавал их спор, но теперь он перешёл в шумную перебранку с многосложными научными терминами, которыми противники принялись бомбардировать друг друга. Разумеется, весьма лестно присутствовать при обсуждении величайших вопросов столь выдающимися умами; но при их постоянном расхождении во взглядах простые люди, вроде лорда Джона и меня, не могут вынести из подобного спора ничего положительного. Каждый опровергает сказанное другим, и в конце концов слушатели перестают понимать что бы то ни было. Но вот прения окончились, Саммерли съёжился в кресле, а Челленджер, колдующий над микроскопом, продолжает глухо ворчать, словно море после шторма. Лорд Джон подходит ко мне, и мы оба всматриваемся в ночь.

На небе светит бледная луна, на которую в последний раз глядят люди, и ярко горят звёзды. Даже в чистом воздухе южно-американской равнины не приходилось мне любоваться более ярким звёздным сиянием. Возможно, что на свет влияют изменения в эфире. В Брайтоне продолжает пылать губительный костёр, а вдалеке на западе виднеется багровое пятно – значит пожар охватил Эрандел или Чичестер, а может быть, и Портсмут. Я сижу в раздумье, делаю по временам записи. В воздухе разлита кроткая печаль. Неужели всему настал конец – молодости, красоте, отваге, любви?.. Озарённая звёздами земля похожа на сонное царство, полное сладостного покоя. Кто бы мог поверить, что эта земля – ужасная Голгофа, усеянная трупами погибшего человечества? Вдруг я услышал свой собственный смех.

– Ого, молодой человек! – Лорд Джон с изумлением воззрился на меня. – Мы, оказывается, можем ещё потешаться в столь грозный час? Что вы нашли смешного?

– Я невольно подумал обо всех тех важных вопросах, – ответил я, – на разрешение которых мы тратили уйму труда и умственных сил. Вспомните, к примеру, британско-германское соперничество или спор о Персидском заливе – конёк моего шефа. Мы дико спорили, обсуждая их в табачном чаду редакций. Кто бы мог тогда предугадать, как на самом деле разрешатся столь „важные“ вопросы?!

Мы снова погрузились в глубокое молчание. По-моему, каждый думает о близких, опередивших нас на пути в царство смерти. Миссис Челленджер тихо плачет, а её супруг шепчет ей слова утешения. Я вспоминаю людей, о которых до сих пор ни разу не подумал, и представляю, как они лежат бледные, неподвижные, подобно несчастному Остину во дворе. Вот, например, Макардл. Я точно знаю, где он умер, поникнув лицом на письменный стол, с телефонною трубкою в руке: я ведь сам слышал, как он упал. Редактор Бирмонт распростёрт, наверное, на своём турецком красно-синем ковре, украшающем его святилище. А мои коллеги в репортёрской комнате – Макдона, Мюррей, Бонд? Они, скорее всего, умерли в разгаре работы. В руках у них записные книжки, полные сенсационных известий. Я представляю себе, как первого командировали к медицинским светилам, второго – в Вестминстер, третьего – в собор Святого Павла. Их последними видениями были, вероятно, великолепные ряды заголовков, которым никогда не суждено быть напечатанными. Вижу перед собою Макдону у медиков. „С надеждой смотрите на Харлей-стрит!“ – Мак всегда имел большое пристрастие к аллитерациям. – „Интервью с мистером Соулей-Вильсоном. Знаменитый специалист говорит: «Только не отчаиваться!» – Наш специальный корреспондент застал знаменитого учёного на крыше его дома, где тот укрылся от толпы взволнованных пациентов, осаждавших его квартиру. Признавая, что положение в стране весьма серьёзно, знаменитый врач, однако, не считает его безнадёжным“.

Так, вероятно, начал Мак. Затем следовал Бонд. Он немало гордился своим писательским дарованием. Тема пришлась бы ему по вкусу! „Когда я стоял на маленькой галерее под куполом Святого Павла и смотрел вниз на плотные толпы отчаявшихся людей, валявшихся в этот последний миг в пыли, до слуха моего донёсся такой протяжный стон, исполненный мольбы и страха, такой ужасный крик о спасении…“ и так далее. Да, это был славный конец для репортёра, хотя всем им пришлось умереть, так и не использовав собранных сокровищ. Чего бы только не дал, например, бедняга Бонд, чтобы увидеть такую заметку, подписанную его инициалами!

Какой, однако, вздор я пишу! Очевидно, это попытка бороться с томительным ожиданием конца. Миссис Челленджер удалилась в гардеробную и, по словам профессора, крепко спит. Сам он сидит за столом, что-то спокойно пишет и справляется в книгах, словно ему предстоят ещё целые годы мирной работы. Наверное, нарочно пишет скрипучим пером, дабы громким скрипом выразить своё презрение всем не согласным с ним.

Саммерли задремал в кресле и прямо-таки невыносимо храпит. Лорд Джон откинулся на спинку кресла, засунул руки в карманы и закрыл глаза. Просто непостижимо, как вообще могут люди спать при подобных обстоятельствах?..

Половина четвёртого утра. Я только что пробудился. Было пять минут двенадцатого, когда я сделал последнюю запись. Я запомнил время, потому что завёл тогда часы и взглянул на циферблат. Следовательно, я растратил на сон пять часов из тех немногих, какие нам ещё осталось жить. А я-то думал, что спать в последнюю ночь преступно! Но чувствую себя теперь бодрее, я примирился со своею участью, а может, просто хочу верить, что примирился.

Миссис Челленджер ещё спит. Челленджер заснул на своём стуле. Что за вид! Он откинулся назад, мощные волосатые руки сложены на животе, голова запрокинулась, а над воротником видна только взлохмаченная густая борода. Мощный храп сотрясает его огромное тело, а Саммерли вторит ему тенорком. Лорд Джон тоже уснул; его высокая фигура скорчилась наискось в плетёном кресле. Первые холодные лучи рассвета проскальзывают в комнату; всё серо и печально.

Я ожидаю восхода солнца, того страшного восхода, который осветит опустошённый мир. Род человеческий исчез, вымер в один день, но планеты продолжают кружиться, шепчутся ветры, и природа идёт своим путём, а ведь вскоре и следа не останется на земле от тех, кто считал себя венцом творения. Внизу во дворе, раскинувшись, лежит Остин; его лицо мерцает в сумеречном свете белым пятном, и похолодевшая рука всё ещё держит резиновый шланг. Трагическая и вместе с тем смешная поза! И лежит он рядом с машиною, которой когда-то управлял…»

На этом кончаются записи, сделанные мною в ту ночь. Дальше события развивались столь стремительно и властно, что вести записи я не мог, но всё случившееся врезалось мне в память.

Удушливое ощущение в горле заставило меня взглянуть на баллоны с кислородом, и то, что я увидел, меня потрясло: срок нашей жизни истекал. Челленджер перенёс за ночь резиновый шланг с третьего баллона на четвёртый, но и этот, похоже, был почти пуст. Я почувствовал себя точно в тисках. Подошёл к баллонам, отвинтил шланг и прикрепил его к наконечнику последнего резервуара. При этом я испытывал угрызения совести, потому что подумал, как спокойно все скончались бы во сне, побори я себя. Но в следующий же миг эта мысль испарилась, когда из внутренней комнаты я услышал крик миссис Челленджер:

– Джордж, Джордж, я задыхаюсь!

– Всё уже в порядке, миссис Челленджер, – отозвался я, когда остальные вскочили со своих мест. – Я только что открыл новый баллон.

И даже в такую трагическую минуту я не мог удержаться от улыбки, взглянув на Челленджера, который протирал глаза огромными волосатыми кулаками, точно большой бородатый младенец, только что пробудившийся ото сна. Саммерли дрожал как в лихорадке: страх смерти, когда он осознал своё положение, видимо, на короткое время победил стоический дух учёного. Зато лорд Джон был так спокоен и бодр, словно его разбудили утром, чтобы ехать на охоту.

– Пятый и последний, – сказал он, взглянув на шланг у баллона. – Что это у вас за блокнот на коленях, друг мой, неужто вы всю ночь просидели, записывая в него свои впечатления?

– Только несколько беглых заметок, чтобы скоротать время.

– Ну и выдержка! Наверное, только ирландец способен на такое. Боюсь, правда, что не скоро дождётесь читателей, ведь пока-то ещё подрастёт сестрёнка-амёба, которую сейчас мало интересует происходящее. Ну что, господин профессор, каковы наши виды на будущее?

Челленджер созерцал широкие покровы утреннего тумана, одевшего окрестности. Там и сям из облачного моря, подобно коническим островам, поднимались лесистые холмы.

– Природа точно в саван облачилась, – сказала миссис Челленджер, выйдя к нам в утреннем халате. – Это напоминает мне твою песенку, Джордж: «Былому – звон похоронный, грядущему – благовест!» Пророческая песня!.. Но вы продрогли, мои бедные дорогие друзья! Я всю ночь пролежала в тепле, под одеялом, а вы мёрзли в креслах. Ничего, сейчас вы у меня согреетесь.

Отважная маленькая женщина скрылась за портьерой, и вскоре мы услышали гудение котелка. Через несколько минут она вынесла на подносе пять чашек с дымящимся какао.

– Пейте, – сказала она. – Вам сразу станет лучше.

И мы стали пить. Саммерли попросил разрешения закурить трубку, а мы взялись за папиросы. Я думал, что курение успокоит наши нервы; но мы совершили страшную ошибку, потому что воздух в запертом помещении стал невыносимо спёртым. Челленджеру пришлось открыть отдушину.

– Как долго ещё? – спросил лорд Джон.

– Пожалуй, ещё часа три, – ответил профессор, пожав плечами.

– Раньше мне было страшно, – сказала его супруга, – но чем ближе это мгновение, тем менее тяжёлым оно мне представляется. Не помолиться ли нам, Джордж?

– Молись, моя родная, если хочешь, – ласково ответил ей великан. – Каждый из нас молится на свой лад. Примирённое приятие всего, что ниспосылает нам судьба, приятие полное и весёлое – вот моя молитва. Высшая вера и высшая наука для меня сливаются воедино.

– А вот я отнюдь не могу похвалиться своим настроением! – проворчал Саммерли, посасывая трубку. – Я мирюсь, потому что мне ничего другого не остаётся, но должен откровенно признаться, что охотно пожил бы ещё с годик, чтобы закончить свою классификацию известковых ископаемых.

– Ваша незаконченная работа – вещь пустяковая, – возвестил Челленджер, – если подумать, что мой собственный труд – «Эволюция жизни» – только начат. Мой умственный капитал, всё, что я до сих пор прочитал, мои опыты и наблюдения, мой воистину совершенно исключительный талант – всё это должно было войти в мою книгу, которая открыла бы в науке новую эру. Но повторяю, я не ропщу.

– Полагаю, – сказал лорд Джон, – что каждый оставляет что-нибудь незавершённое в этой жизни. Как обстоит, например, дело у вас, мой юный друг?

– Я как раз работал над томом стихов, – ответил я.

– Ну, хотя бы миру удалось от них спастись, – бодро заметил лорд Джон. – В каждом деле, молодой человек, есть хорошая сторона, нужно только уметь её найти.

– Ну а вы? – спросил я.

– Я как раз заканчивал сборы в дорогу, потому что обещал Маривалю отправиться с ним весною на Тибет поохотиться на снежных барсов. Но вам, миссис Челленджер, наверное, грустно: вы едва успели устроиться в этом уютном доме!..

– Где Джордж, там и мой дом. Но я бы многое дала, чтоб в последний раз побродить с ним по этим дивным холмам!

Её слова нашли отклик в наших сердцах. Солнце пробилось сквозь туман, и широкая долина купалась в его золотых лучах. Нежный ветерок легко пробегал по листьям и траве. Нам, истомившимся в затхлой и отравленной атмосфере комнаты, это ясное утро показалось волшебно прекрасным.

Миссис Челленджер в тоске простёрла руки к окну. Мы придвинули кресла и уселись перед ним полукругом. Воздух становился нестерпимо спёртым. Казалось, тень смерти вплотную подкралась к последним людям на земле. Будто незримый занавес опускался вокруг нас.

– Этого баллона хватило ненадолго, – прокомментировал лорд Джон, с трудом переводя дыхание.

– Количество кислорода не во всех баллонах одинаково, – ответил Челленджер. – Оно зависит от давления при заполнении и от плотности затвора. Я согласен с вами, Рокстон: последний баллон был с изъяном.

– Стало быть, у нас украдены последние часы жизни, – с горечью заметил Саммерли. – Характерный финал для подлого века, в который мы живём. Челленджер, вам предоставляется удобный случай наблюдать субъективные явления физического распада.

– Садись сюда и дай мне руку, – сказал Челленджер своей жене, указывая на скамеечку подле себя. – Мне кажется, друзья мои, что дальнейшее пребывание в этом невыносимом воздухе нежелательно. Что ты думаешь, моя дорогая?

Жена застонала и поникла лицом на его колени.

– Я видел людей, купавшихся зимою в проруби, – заговорил лорд Джон. – Те, кто мёрз на берегу, завидовали пловцам, решившимся окунуться в ледяную воду. Словом, я за то, чтобы одним махом покончить с этой историей.

– Значит, вы открыли бы окно и встретились бы с эфиром?

– Лучше умереть от яда, чем задохнуться!

Саммерли, кивнув, в молчаливом одобрении протянул Челленджеру свою худую руку.

– Хотя мы часто с вами спорили, но теперь всё позади, – сказал он. – Мы всегда оставались добрыми друзьями и в душе чувствовали друг к другу глубочайшее уважение. Прощайте!

– Прощайте, мой мальчик! – сказал мне лорд Джон. – Окна заклеены, и нам их не удастся открыть.

Челленджер нагнулся, поднял жену и крепко прижал её к груди, а она обхватила его шею руками.

– Дайте мне подзорную трубу, Мелоун, – сказал он.

Я передал ему трубу.

– Отдаёмся в руки той силы, которая создала нас! – воскликнул он громовым голосом и с этими словами швырнул трубу в окно.

Но прежде чем замер последний звон посыпавшихся осколков, чистый свежий воздух сильным и бесконечно сладостным дуновением обдал наши разгорячённые лица.

Я не знаю, как долго мы сидели в полном изумлении. Потом, как во сне, я услышал голос Челленджера.

– Мы опять вернулись в нормальную среду! – воскликнул он. – Мир выскользнул из ядовитого пояса, но из всего человечества спаслись мы одни…