Комната, в которой мы намеревались провести беспрецедентный эксперимент, представляла собой очаровательный дамский будуар площадью около четырнадцати или шестнадцати квадратных футов. За красивыми бархатными шторами находилась небольшая гардеробная профессора, через которую можно было попасть в спальню. Мы раздвинули шторы, чтобы будуар и гардеробная составили одно помещение. Дверь в спальню и оконные рамы были сплошь оклеены полосами вощёной бумаги, они в буквальном смысле были запечатаны. Над входной дверью находилась отдушина, которую можно было открыть, потянув за шнурок, если бы понадобился доступ свежего воздуха. В углах комнаты стояли кадки с большими лиственными растениями.

– Особенно щекотливый и важный вопрос заключается в том, как избавиться от излишков выдыхаемой углекислоты, не теряя вместе с тем кислорода, – сказал Челленджер, поглядывая в раздумье на пять прислонённых к стене баллонов с кислородом. – Будь в моём распоряжении больше времени, я разрешил бы и эту задачу, но времени нет, и придётся делать то, что в наших силах. Эти растения принесут нам пользу. Два баллона с кислородом приготовлены, и их можно сразу же пустить в дело. Таким образом, смерть не застанет нас врасплох. Ни в коем случае нельзя покидать эту комнату. Критический момент может наступить быстро и неожиданно.

Широкое низкое окно выходило на балкон. Отсюда нам открывался тот же вид, которым мы уже любовались из кабинета. Я выглянул в окно, но нигде не заметил ничего необыкновенного. По дороге, которая вела к самому дому, медленно поднимался кеб – один из тех допотопных пережитков, которые ещё кое-где встречаются. Дальше я заметил няню с детьми, она катила перед собой детскую коляску и вела за руку ребёнка постарше. Синеватые клубы дыма над домами создавали ощущение порядка, уюта и благополучия. Нигде, ни на синем небе, ни на залитой солнечным светом земле, не было видно признаков надвигающейся катастрофы. Жнецы опять появились на полях, а любители гольфа группами по два и по четыре человека бегали по зелёной лужайке. В голове у меня происходило такое странное смятение, а раздражённые нервы были так напряжены, что равнодушие этих людей казалось мне непостижимым.

– Эти молодцы, видать, чувствуют себя превосходно, – сказал я, указывая на площадку для гольфа.

– Вы играли когда-нибудь в гольф? – спросил лорд Джон.

– Нет, не играл.

– То-то и оно. Иначе бы вы знали, что только трубы Страшного суда могут остановить истого игрока, когда он гонит мяч. Стойте! Опять телефон!

За завтраком и после Челленджера то и дело отзывали пронзительные и настойчивые звонки. Он передавал нам новости скупыми, короткими фразами, как получал их сам. Никогда ещё истории человечества не происходило ничего сопоставимого с надвигающимся событием. С юга чудовищной волной наползала грозная тень смертоносного прилива. Египет прошёл через безумие и уснул. В Испании и Португалии в безмолвии смерти стихли неистовые бои между клерикалами и анархистами. Уже не приходило никаких телеграмм из Южной Америки. В южных частях Северной Америки население после ужасающей резни на почве расовых различий целиком вымерло от яда. Севернее, в окрестностях Мэриленда, действие его пока обнаруживалось слабо, в Канаде же совсем пока что не проявилось. Зато Бельгия, Голландия и Дания были одна за другою поглощены смертоносным потоком. Отчаянные крики о помощи, мольбы о советах и спасении неслись со всех сторон к научным центрам, к знаменитым химикам и врачам. Астрономов также осаждали вопросами. Но сделать ничего было нельзя: то, что творилось, охватило весь мир и лежало за пределами человеческого знания и человеческой власти. Везде была смерть – безболезненная, но неотвратимая: для старых и молодых, для больных и здоровых, для богатых и нищих, – никому не оставалось надежды на спасение. Таковы были новости, которые мы узнавали из отрывочных, отчаянных телефонных сообщений. Большие города уже знали об ожидавшей их участи и, насколько мы могли судить, готовились встретить её покорно и с достоинством. А наши крестьяне и спортсмены, занятые своими делами, были беспечны, как овцы под занесённым над ними ножом. Странно было на них смотреть. Но откуда им было знать про катастрофу? Она надвинулась на человечество с такой чудовищной быстротой, что в утренних газетах о ней ничего не сообщалось.

Только что пробило три часа пополудни. В это время, по-видимому, распространился какой-то слух, потому что жнецы убежали с полей, а игроки в гольф скрылись в здании клуба: они бежали, словно спасаясь от надвигавшейся грозы. Мальчишки, подбирающие мячи, неслись за ними. Но самые азартные ещё продолжали игру.

Няня повернула и торопливо покатила коляску обратно в гору. Я заметил, что она прижала руку ко лбу. Кеб остановился, и усталая лошадь, опустив морду до колен, словно уснула. Над нами в сияющей летней красоте простиралось ясное синее небо, несколько лёгких белых облачков плыли по далёкому своду. «Если роду человеческому и суждено сегодня погибнуть, то, во всяком случае, смерть его будет красивой», – почему-то подумалось мне. Впрочем, от контраста между кроткой прелестью природы и подкрадывающейся смертью становилось жутко. Ведь какой мирной и радостной была жизнь, которой нас безжалостно лишал рок!

Снова зазвонил телефон. Вдруг я услышал из гостиной громовой голос Челленджера.

– Мелоун! – крикнул он. – Вас к телефону.

Я бросился к аппарату и узнал голос Макардла. Он вызывал меня из Лондона.

– Это вы, мистер Мелоун? – кричал знакомый голос. – Здесь, в Лондоне, творится нечто невообразимое! Ради всего святого, поговорите с Челленджером: может, он что-то посоветует!

– Он ничего не может посоветовать, сэр! – ответил я. – Он считает кризис всеобщим и неотвратимым. Мы здесь припасли немного кислорода, но это даст нам отсрочку всего на несколько часов.

– Кислород? – испуганно крикнул он. – Мы не успеем достать. Едва вы утром уехали, редакция превратилась в сущий ад. Половина сотрудников лежит без чувств. Я сам падаю от усталости. Из окон я вижу валяющиеся на Флит-стрит[27] груды человеческих тел. Движение остановилось. По последним телеграммам, весь мир…

Голос постепенно слабел и вдруг оборвался. Ещё миг – и я услышал в телефон глухой стук, как если бы голова говорившего упала на письменный стол.

– Мистер Макардл! – закричал я. – Мистер Макардл!

Ответа не было. Вешая трубку, я знал, что больше никогда не услышу его голоса.

И тут, едва я отошёл от телефона, накатило и на нас. Словно мы были пловцами, стоявшими по плечи в воде, и вдруг набежала волна и захлестнула нас с головой. Незримая рука тихо легла мне на горло и принялась мягко душить. Я ощущал в груди невероятную тяжесть, что-то туго сжало виски, в ушах громко зазвенело, и перед глазами начали плясать страшные молнии. Кое-как я доплёлся до перил. В тот же миг мимо меня, хрипя и сопя, как раненый буйвол, пронёсся Челленджер – багровое лицо, глаза лезут из орбит, волосы дыбом. Свою маленькую, хрупкую жену, лишившуюся, по-видимому, чувств, он нёс на плече. Шатаясь и спотыкаясь, он вместе с нею взбирался по лестнице, неимоверным усилием воли неся своё и её тело через тлетворную атмосферу к гавани временного спасения. Ободрённый его примером, я также бросился по лестнице, оступаясь, падая и цепляясь за перила, пока почти не рухнул ничком на последней ступени, теряя сознание. Лорд Джон железной рукой ухватил меня за воротник, и мгновением позже я лежал навзничь на ковре в будуаре, не имея сил ни пошевельнуться, ни вымолвить слово. Миссис Челленджер лежала рядом со мной, а в кресле у окна прикорнул Саммерли, опустив голову почти до колен. Словно во сне видел я, как Челленджер, похожий на гигантского жука, медленно ползёт на четвереньках по полу, а затем послышалось тихое шипение выходящего из баллона кислорода. Челленджер сделал два-три глубоких вдоха: его лёгкие громко всасывали животворный газ.

– Действует! – ликуя, вскричал он. – Моя логика оправдала себя!

Он снова был на ногах, бодрый и сильный. С резиновой трубкой в руках он подбежал к жене и направил струю газа ей в лицо. Она застонала, зашевелилась и наконец села. Он бросился ко мне, и я почувствовал, как тёплая волна жизни разлилась по моим жилам. Разум говорил мне, что это всего лишь краткая отсрочка, и всё же, как ни легкомысленно мы рассуждаем о смысле жизни, теперь каждый лишний час казался мне бесценным. Никогда ещё не испытывал я такого трепета чувственной радости, как в эту минуту возвращения к бытию. Тяжесть свалилась у меня с груди, обруч, сдавивший голову, разжался, меня охватило сладостное чувство покоя и освобождения. Я лежал, наблюдая, как от того же целебного средства ожил и Саммерли; наконец очнулся и лорд Джон. Он вскочил и подал мне руку, а Челленджер поднял свою жену и уложил её на диван.

– О Джордж, как я жалею, что ты вернул меня к жизни! – сказала она, держа его за руку. – Ворота смерти действительно затянуты великолепными, сверкающими завесами, как ты говорил. Чуть только проходит ощущение удушья, всё становится неописуемо прекрасным и умиротворяющим. Зачем ты разбудил меня?

– Потому что хочу отправиться в путешествие вместе с тобой. Много лет мы были верными спутниками друг другу. Было бы грустно разлучиться в последнюю минуту.

На мгновение в его нежном голосе открылся новый Челленджер, столь отличный от того шумного, напыщенного и дерзкого человека, который поочерёдно изумлял и оскорблял своих современников. Здесь, осенённый смертью, явился истинный Челленджер – человек, которому удалось завоевать и удержать женскую любовь. Вдруг его настроение переменилось, и он вновь стал нашим твёрдым командиром.

– Я один из всего человечества предвидел и предсказал эту катастрофу! – сказал он, и в голосе его прозвучало торжество учёного. – Надеюсь, добрейший Саммерли, ваши последние сомнения о значении размытых спектральных линий рассеялись и вы, полагаю, перестанете считать моё письмо в «Таймс» плодом заблуждения.

На этот раз наш воинственный коллега ничего не ответил. Он сидел в кресле и глубоко дышал, разминая свои длинные, тощие ноги, как будто хотел убедиться, что ещё не покинул родную планету. Челленджер подошёл к баллонам с кислородом, привернул кран, и громкое шипение перешло в едва уловимый свист.

– Нам следует беречь запас кислорода, – сказал он. – Воздух в комнате пока насыщен им, и никто больше не ощущает никаких тяжёлых симптомов. Только опытным путём мы можем установить, какое количество кислорода нужно прибавлять к воздуху, чтобы нейтрализовать действие яда. Посмотрим, хорошо ли будет так, как сейчас.

Минут пять мы молча сидели в напряжённом молчании, прислушиваясь к своим ощущениям. Едва мне показалось, что я снова начинаю ощущать обруч на висках, как миссис Челленджер крикнула нам с дивана, что ей дурно. Супруг её снова открыл кран.

– В младенческую пору науки, – сказал он, – на каждой подводной лодке обычно обзаводились белыми мышами, нежный организм которых скорее отзывался на влияние вредной атмосферы, чем организм моряков. Ты, моя дорогая, должна быть теперь нашей белой мышкой. Я увеличил количество газа. Тебе лучше?

– Да, мне стало легче.

– Вероятно, мы напали на правильный состав смеси. Как только мы установим минимально необходимую дозу, мы сможем подсчитать, сколько времени у нас впереди. К сожалению, чтобы прийти в себя, мы израсходовали значительную часть первого баллона.

– Не всё ли равно? – спросил лорд Джон. Он стоял у окна, заложив руки в карманы. – Если нам суждено умереть, то какой смысл отдалять смерть? Вы ведь не видите для нас пути к спасению?

Челленджер улыбнулся и покачал головой.

– А если так, – продолжал лорд Джон, – не достойнее ли самому прыгнуть в бездну, чем ожидать, когда тебя толкнут в спину? Коли это неизбежно, то я предлагаю остановить газ и открыть окна.

– В самом деле! – смело заявила жена профессора. – Конечно же, Джордж, лорд Джон совершенно прав: так будет лучше.

– Я решительно против! – взметнулся Саммерли. – Если нам суждено умереть, мы, конечно, умрём, но самим торопить смерть – затея, на мой взгляд, непозволительная, да и просто глупая.

– Что думает по этому поводу мой юный друг? – спросил Челленджер.

– Я за то, чтобы дождаться конца.

– И я решительно того же мнения! – сказал он.

– В таком случае, Джордж, я присоединяюсь к тебе! – воскликнула его жена.

– Ну ладно, я ведь только предложил, – сказал лорд Джон. – Если вы все хотите дождаться конца, то я последую вашему примеру. Спору нет, это будет весьма занимательно. Много на моём веку выпало приключений, я был очевидцем просто удивительных событий, и такая смерть как нельзя более подходит к моему беспокойному земному странствию.

– Если допустить, что существует посмертная жизнь… – заговорил Челленджер.

– Смелое допущение! – усмехнулся Саммерли.

Челленджер смерил его уничтожающим взглядом.

– Итак, допуская, что посмертная жизнь существует, – повторил он самым назидательным тоном, – никто из нас не в состоянии предугадать, как мы сможем наблюдать материальный мир из так называемой духовной сферы. Даже самому упрямому человеку, – при этом он посмотрел на Саммерли, – должно быть ясно, что, пока мы состоим из материи, нам легче всего наблюдать материальные явления и судить о них. А потому, если прождать несколько оставшихся нам часов, мы можем унести с собою в будущую жизнь ясное представление о самом грандиозном событии в мире или даже во Вселенной. Нелепо сокращать наши уникальные впечатления!

– Я полностью с вами согласен! – воскликнул Саммерли.

– Принято единогласно! – сказал лорд Джон. – А ведь, пожалуй, бедняга шофёр, который лежит во дворе, совершил свою последнюю поездку. Не сделать ли нам вылазку, чтобы втащить его сюда?

– Явное сумасшествие! – закричал Саммерли.

– Наверное, вы правы! – ответил лорд Джон. – Ему уже не помочь, и даже вернись мы сюда живыми, нам пришлось бы растратить почти весь кислород. Вы посмотрите только: всюду под деревьями валяются мёртвые пташки.

Мы придвинули четыре стула к широкому, низкому окну; жена Челленджера продолжала сидеть на диване с закрытыми глазами. Я помню ещё, что у меня было жуткое, странное чувство – вероятно, под влиянием спёртого, гнетущего воздуха, которым мы дышали, – словно мы сидим в четырёх креслах партера в первом ряду и смотрим последний акт мировой трагедии.

На переднем плане, прямо перед нами, расположен был дворик, где стоял наполовину вычищенный автомобиль. Шофёр Остин получил на этот раз окончательный расчёт: он раскинулся на земле, и большая ссадина чернела у него на лбу, – должно быть, при падении он ударился головою о подножку или о крыло. Он ещё держал в руке шланг, из которого поливал автомобиль. В углу двора росли низкорослые платаны, и под ними лежало несколько пушистых комочков, трогательно задравших вверх крохотные лапки. Коса смерти скосила всё: и большое и малое.

За оградой нам была видна извилистая дорога к станции. На дороге вповалку лежали тела жнецов. За ними, прислонясь к откосу, лежала няня. Она взяла на руки из коляски грудного младенца и прижала неподвижный свёрток к груди. Рядом с нею на обочине упал маленький мальчик. Вон мёртвая лошадь лежит между оглоблями кеба. Старый кучер, похожий на воронье пугало, согнулся на своём передке, руки его бессильно повисли. В окне кеба мы смутно различали молодого человека. Он схватился за ручку открытой двери, как будто в последний миг пытался выскочить из экипажа. На площадках для гольфа, как и утром, было множество игроков, но только теперь они неподвижно распростёрлись на траве и дорожках. На одной лужайке покоились восемь бездыханных тел – самые азартные игроки вместе с помощниками, так и не ушедшие с поля. Ни единой птицы в синем небе; ни человек, ни животное не двигались в расстилавшемся перед нами широком пейзаже. Вечернее солнце продолжало мирно озарять землю, охваченную глубоким безмолвием всеобщей смерти, которая вскоре поглотит и нас. Только окно – хрупкая стеклянная перегородка – оберегало нас, задерживая добавочный кислород, который противодействовал ядовитому эфиру. Знания и прозорливость одного человека создали маленький оазис жизни посреди страшной пустыни смерти. Но в конечном счёте кислород неминуемо израсходуется, и мы, задыхаясь, растянемся на вишнёво-красном ковре на полу будуара; человеческий род, как и все живые организмы, найдёт в нашей гибели своё завершение. Долго в торжественном молчании созерцали мы трагедию мира. Челленджер первым решился заговорить.

– Там горит дом! – сказал он, указывая на столб дыма, поднимавшийся над деревьями. – Сейчас вспыхнет немало пожаров. Горят, возможно, целые города, ведь сколько народу могло упасть, держа в руках свечу или что-нибудь в этом роде. Кстати, пожар доказывает, что содержание кислорода в воздухе совершенно нормальное и что вся беда в эфире… А! Взгляните-ка на вершину холма Кроуборо! Там тоже, кажется, вспыхнул пожар! Горит, если не ошибаюсь, здание гольф-клуба. Слышите? Бьют часы на церковной колокольне! Тут есть над чем задуматься философу: созданные руками человека механизмы пережили своих творцов.

– Смотрите! – вскричал лорд Джон, вскочив с кресла. – Дым! Это поезд.

Мы услышали грохот колёс и пыхтение паровоза, а вскоре показался и сам поезд. Он мчался прямо-таки с невероятной скоростью. Откуда он ехал и сколько был в пути, мы не знали. Каким-то чудом он до сих пор не сошёл с рельсов. И нам суждено было увидеть ужасное крушение.

На пути у поезда стоял длинный, гружённый углём состав. Мы затаили дыхание, поняв, что скорый поезд несётся по тому же пути. Столкновение было ужасным. Паровоз и вагоны сбились в груду мятого железа и щепок. Красные языки пламени взметнулись над обломками, и всё запылало. Больше получаса мы молчали, подавленные страшным зрелищем.

– Бедные, несчастные люди! – простонала наконец миссис Челленджер и в слезах припала к плечу мужа.

– Дорогая, пассажиры этого поезда были уже неодушевлёнными предметами, как вагоны, на которые они налетели, или как углерод, в который они теперь превратились, – сказал Челленджер и ласково погладил её руку. – Когда поезд отбыл с вокзала Виктория, в нём сидели живые люди, но потом он вёз лишь мёртвый груз, и правили им мертвецы задолго до того, как случилась эта катастрофа.

– Во всём мире сейчас происходит то же самое, – сказал я тихо, меж тем как странные видения проносились перед моими глазами. – Подумайте только о пароходах в открытом море: ведь они будут плыть и плыть, пока не погаснут их котлы или пока они не разобьются о подводные камни. А парусные суда? Они будут носиться по волнам со своим мёртвым экипажем и наполняться водой, пока дерево не сгниёт и швы не треснут и пока одно за другим они наконец не пойдут ко дну! Быть может, ещё и через сто лет Атлантический океан будет усеян старыми, покачивающимися на волнах обломками.

– А углекопы в шахтах! – угрюмо отозвался Саммерли. – Если когда-нибудь на земле снова появятся геологи, то они будут строить дикие теории о существовании человека в угольных слоях почвы.

– В науках я, конечно, мало что смыслю, – заметил лорд Джон, – но думаю, что мир отныне похож на пустующее помещение, сдающееся внаём. Но раз всё человечество стёрто с лица земли, откуда же взяться другим людям?

– Вначале земля была пуста и необитаема, – пояснил Челленджер. – По определённым законам, связь которых лежит за пределами нашего знания, она населилась. Отчего бы тому же самому процессу и не повториться?

– Дорогой мой Челленджер, неужели вы в это верите?

– Не в моих правилах, профессор Саммерли, говорить то, во что я сам не верю. В вашем замечании не было нужды, – пророкотал Челленджер; борода у него внушительно встопорщилась, веки опустились.

– Ладно, ладно! Вы всю жизнь были упрямым догматиком и хотите остаться им до конца, – ответил Саммерли с кислой гримасой.

– А вы, сэр, всегда были спорщиком, напрочь лишённым фантазии, и нет надежды, что вы изменитесь.

– Да уж, это верно, злейшие враги не упрекнут вас в недостатке фантазии, – отпарировал Саммерли.

– Честное слово! – вмешался лорд Джон. – Это так похоже на вас – истратить последний глоток кислорода на то, чтобы наговорить друг другу грубостей. Какая разница, появятся люди на земле снова или не появятся? Уж нам, во всяком случае, не узнать этого никогда.

– Ваши суждения, сэр, выдают крайнюю ограниченность ума, – строго заметил Челленджер. – Мысль истинного учёного не связана условиями пространства и времени. Она способна проникать как в далёкое прошлое, так и в будущее. Подлинный учёный умирает на своём посту, его мышление методично до самого конца. Оно не зацикливается на такой мелочи, как собственный распад. Я прав, профессор Саммерли?

Саммерли не слишком учтиво выразил своё мнение.

– Согласен, но с некоторыми оговорками, – пробурчал он.

– Истинно научный ум… – я говорю в третьем лице, дабы не показаться слишком самонадеянным, – истинно научный ум способен размышлять над отвлечённым вопросом даже в ту минуту, когда его обладатель, вывалившись из гондолы воздушного шара, падает на землю. Лишь люди такого закала составляют когорту покорителей природы и хранителей истины!

– Мне почему-то кажется, что сегодня победит природа, – сказал лорд Джон, глядя в окно. – Я не раз читал в газетных передовицах, будто вы, господа учёные, покорили природу, но она, как выясняется, умеет дать сдачи.

– Ну, это только временная уступка, – убеждённо заявил Челленджер. – Что значат несколько миллионов лет в великом круговороте времён? Вы видите, растительный мир остался невредимым. Поглядите только на листья платанов! Птицы умерли, но растения живут, и из растений – в стоячих водах, в прудах и болотах, – постепенно возникнут микроскопические организмы, предвестники беспредельно великой армии жизни, тыл которой мы в данное время обязаны прикрывать. А как только образуется этот низший вид живых существ, из него, с такою же непреложностью, с какой из жёлудя вырастает дуб, разовьётся новый человеческий род. Колесо эволюции сделает ещё один оборот.

– Но разве яд не уничтожит возможность всякой жизни? – недоумённо спросил я.

– Яд, может оказаться, образует всего лишь известный слой, своего рода вредоносный Гольфстрим среди беспредельного океана эфира, по которому мы плывём. Или может выработаться определённая невосприимчивость, и жизнь приспособится к новым условиям. Уже сам факт, что сравнительно незначительного пересыщения нашей крови кислородом оказалось достаточно для борьбы с ядом, доказывает возможность животной жизни без каких-либо значительных органических изменений.

Дымившийся за деревьями дом ярко разгорелся. Огромные языки пламени поднимались к небу.

– Ужас! – прошептал лорд Джон.

Я впервые видел его по-настоящему взволнованным.

– В сущности, не всё ли равно? – заметил я. – Мир мёртв, а кремация – лучшие похороны.

– Если огонь перекинется на наш дом, нам сразу крышка!

– Я предвидел эту опасность и попросил жену принять меры предосторожности, – сказал Челленджер.

– Они приняты, мой милый. Но в голове у меня опять начало стучать. Что за ужасный воздух!

– Сейчас мы его освежим, – сказал Челленджер и наклонился над баллоном с кислородом.

– Этот почти пустой, – заявил он. – Его хватило почти на три с половиной часа. Сейчас около восьми вечера. Мы свободно протянем ночь. Думаю, конец наступит завтра, часов в девять утра. Мы увидим ещё один рассвет, и он будет безраздельно нашим.

Он отвернул второй баллон и в то же время открыл на полминуты отдушину над дверью. Когда воздух стал заметно свежее, а симптомы отравления у нас усилились, он снова захлопнул отдушину.

– Кстати, – сказал он, – не одним кислородом жив человек. Давно пора обедать. Уверяю вас, джентльмены, когда я пригласил вас к себе в надежде приятно провести время, я рассчитывал, что моя кухня не осрамится. Однако надо позаботиться о себе. Уверен, вы верно поймёте, если я не стану разводить огонь в плите, чтобы избежать бесполезной траты кислорода. Нам придётся довольствоваться холодными мясными блюдами, хлебом и пикулями. Найдётся и бутылка кларета… Спасибо тебе, моя дорогая! Ты, как всегда, лучшая из хозяек.

В самом деле, нельзя было не удивляться миссис Челленджер: за несколько минут, со спокойным достоинством, присущим английской хозяйке, она накрыла стоявший посредине стол белоснежною скатертью; потом разложила салфетки и подала скромный ужин со всею утончённостью современного комфорта вплоть до настольной электрической лампочки посреди стола. Но ещё больше удивил нас собственный аппетит, походивший на прожорливость.

– Это нервное, – сказал Челленджер тем снисходительным тоном, каким он привык в научном духе разъяснять повседневные явления. – Мы прошли через большое потрясение, оно равнозначно большой затрате молекулярной энергии, которая требует возмещения. Сильное страдание и сильная радость вызывают большой аппетит, а не отсутствие аппетита, как нас хотят убедить романисты.

– Вот почему крестьяне устраивают обильные поминки, – посмел и я вставить слово.

– Именно! Наш юный друг нашёл превосходную иллюстрацию этому явлению. Разрешите положить вам ещё ломтик копчёного языка?

– Совсем как у дикарей, – сказал лорд Джон, нацелившись на холодную телятину. – На реке Арувими хоронили одного вождя, и я сам видел, что дикари съели целого гиппопотама, весившего не меньше, чем всё их племя, вместе взятое. У некоторых туземцев Новой Гвинеи в обычае съедать на поминках и дорогого усопшего, вероятно, дабы добро не пропадало. Однако из всех поминальных пиршеств на свете наш обед самый оригинальный.

– Странное дело, – заметила миссис Челленджер, – я не чувствую в себе ни малейшей скорби по умершим. Отец и мать остались у меня в Бедфорде. Я знаю, что они только что умерли, и всё же не могу в этой всемирной катастрофе оплакивать отдельных людей, пусть даже самых близких.

– А моя старенькая мать – в Ирландии, в своём деревенском домике! – сказал я. – Я словно вижу её перед собой: в шали и кружевном чепце, она лежит в своём старом кресле у окна, закрыв глаза, положив рядом с собою книгу и очки. Зачем мне оплакивать её? Она умерла, но умираю и я, и, может, там, в новой жизни, мы будем ближе, чем здесь, когда я жил в Англии, а она в Ирландии. И всё-таки мне горько, что её, моей родной, больше нет!

– Если речь о теле, – заметил Челленджер, – так мы же не горюем при разлуке с кончиками ногтей или прядями остриженных волос, хотя они когда-то составляли часть нас самих. И одноногий инвалид не льёт сентиментальных слёз о своей утраченной ноге. Наше тело было для нас главным образом источником боли и усталости. Оно постоянно указывало нам на нашу ограниченность. Так чего же нам огорчаться, когда оно отделяется от нашего духовного «я»?

– Если только одно отделимо от другого, – пробурчал Саммерли. – Нет, что ни говорите, всеобщая смерть ужасна!

– Как я уже объяснял, – возразил Челленджер, – всеобщая смерть по своей природе должна ужасать нас куда меньше, чем смерть в одиночку.

– Как на войне, – сказал лорд Джон. – Если бы здесь на полу лежал только один мертвец, с большой раной в черепе и вдавленной грудной клеткой, вам было бы жутко на него смотреть. В Судане же я видел десятки тысяч таких трупов, и это не произвело на меня особенного впечатления. В ходе истории жизнь отдельного человека значит слишком мало, чтобы о ней беспокоиться. И когда умирают, как сегодня, тысячи миллионов, вы уже не отделяете свою личность от толпы.

– Ах, поскорей бы уж конец! – печально сказала миссис Челленджер. – Мне так страшно, Джордж!

– Ты встретишь конец храбрее всех нас, моя маленькая. Конечно, я вёл себя как старый ворчливый медведь, но ты должна принять во внимание, что Джордж Эдвард Челленджер таков, каким его создала природа, и он не мог вести себя иначе. Ведь ты не променяла бы его на другого?

– Ни на кого на свете, дорогой! – сказала она и обвила руками бычью шею мужа.

Мы с лордом Джоном и профессором Саммерли отошли к окну и застыли в изумлении перед открывшейся нам картиной. Надвинулась тьма, и мёртвый мир лежал во мраке. Но на южном горизонте простиралась огненная, багровая, довольно длинная полоса, которая то меркла, то вспыхивала вновь, начиная гореть самыми яркими красками и опять тускнея.

– Льюис горит! – вскричал я.

– Нет, это Брайтон, – сказал Челленджер, подойдя к нам. – Вы видите, волнистая линия гор возвышается перед заревом, значит пожар происходит за горами и раскинулся, вероятно, на много миль. По-видимому, весь город в огне.

В различных направлениях вспыхивали красные всполохи, пожар на рельсах продолжал пылать, но он казался светящейся точкой по сравнению с гигантским заревом за холмами. Какое сообщение можно было бы послать в газету! Был ли когда-нибудь у журналиста такой богатый материал и вместе с тем полная невозможность его использовать?

Потрясающее зрелище – и никого, кто бы оценил его! Во мне вдруг проснулся неугомонный азарт репортёра. Если эти мужи науки до самого конца оставались на своих постах, то и я решил не ударить лицом в грязь и сделать то, что было в моих скромных силах. Конечно, моей статье не суждено найти читателя, но ведь мне нужно было как-то скоротать длинную ночь: я чувствовал, что поспать не удастся. Работа поможет провести эти томительные часы и занять свои мысли. Вот как получилось, что у меня есть бесценная записная книжка, страницы которой я сплошь исписал в ту ночь при тусклом свете единственной электрической лампы. Будь у меня поэтический дар, написанные мною строки соответствовали бы высокому пафосу всемирной трагедии; в настоящем же виде заметки мои просто поведают о наших переживаниях и томительном ужасе той страшной ночи.