Когда мы проходили через гостиную, раздался телефонный звонок, и нам поневоле пришлось услышать реплики Челленджера в последовавшем разговоре. Говорю «нам», но уверен, что его громовой бас, сотрясавший весь дом, раздавался на сто метров вокруг. Ответы профессора врезались мне в память.

– Да, да… разумеется, это я… Да, конечно… профессор Челленджер, знаменитый профессор, разумеется, а то кто же?.. Конечно, каждое слово, иначе я не написал бы его… Не удивлюсь нисколько, все признаки налицо… Разумеется… Не позднее как через день… Да… Ничем не могу помочь… Конечно, очень неприятно, но это, полагаю, коснётся людей и поважнее вас… Плачь не плачь – конец один… Придётся вам примириться с судьбой. Нет, не могу… Довольно, сэр!.. Чепуха!.. Вешаю трубку! У меня нет времени слушать вашу болтовню! Меня ждут дела поважнее…

Он швырнул трубку и повёл нас по лестнице в свой просторный и светлый кабинет. На большом письменном столе красного дерева лежало семь или восемь нераспечатанных телеграмм.

– Право, – сказал он, сгребая их, – я начинаю подумывать, не обзавестись ли мне телеграфным адресом, чтобы сберечь деньги моих корреспондентов. Мне кажется, такой адрес, как «Ротерсфильд, Ною», вполне подошёл бы! – И, прислонившись к письменному столу, Челленджер, как всегда с ним случалось при его непонятных шутках, затрясся от хохота.

– Ною, ха-ха! Ной! – мычал он и корчил при этом зверскую рожу.

Он всё трясся, и из-за этого ему никак не удавалось распечатать конверт. Мы с лордом Джоном обменялись многозначительными сочувственными улыбками, а Саммерли неодобрительно качал головой с видом страдающей от колик козы. Наконец, продолжая мычать и гудеть, Челленджер приступил к чтению телеграмм, а мы залюбовались великолепным видом, открывавшимся из высоких сводчатых окон.

Картина поистине была дивная. Мы находились, как потом узнали, на высоте семисот футов над уровнем моря. Дом Челленджера стоял на крайнем выступе холма, и с южной стороны, где как раз располагался кабинет, открывался широкий ландшафт с мягкими, волнистыми очертаниями холмов Южного Даунса на горизонте. Столб дыма, поднимавшийся из впадины между горами, указывал на местоположение Льюиса. А прямо под нашими ногами лежала цветущая долина с просторными зелёными площадками гольф-клуба Кроуборо, на которых толпились игроки. Немного дальше к югу мы видели через лесную просеку часть железнодорожной линии, ведущей из Лондона в Брайтон, а под нами, в непосредственной близости, находился огороженный забором дворик, где стоял доставивший нас с вокзала автомобиль.

Возглас Челленджера заставил всех обернуться. Он прочитал телеграммы и аккуратной стопкой сложил их на столе. Его широкое, грубо высеченное лицо или, вернее сказать, та его незначительная часть, что ещё виднелась из-под дико растущей бороды, покраснела, – несомненно, он был в сильном возбуждении.

– Джентльмены, – начал он громко, словно обращаясь к многолюдному собранию, – у нас с вами поистине знаменательная встреча. Происходит она при совершенно необычайных, я бы даже сказал, беспримерных обстоятельствах. Позвольте спросить, вы не заметили ничего особенного, пока ехали из города?

– Я только одно заметил, – сказал Саммерли с кислой усмешкой, – что наш юный друг за истёкшие три года нисколько не излечился от скверной привычки злоупотреблять спиртным. Я должен с прискорбием засвидетельствовать, что у меня имелись серьёзные основания быть недовольным его поведением, а потому не стану лгать, что он произвёл на меня благоприятное впечатление.

– Ничего, с кем не бывает, – заметил лорд Джон. – Молодой человек надоедал, конечно, не со зла. В конце концов, он участник международных состязаний, и если полчаса и донимал нас описанием футбольного матча, то это вполне объяснимо.

– Я полчаса донимал вас описанием матча?! – воскликнул я в недоумении. – Да ничего подобного! Вот вы и вправду полчаса рассказывали мне какую-то бесконечную историю про буйвола. Профессор Саммерли может подтвердить.

– Затрудняюсь сказать, кто из вас двоих был назойливее, – отозвался Саммерли. – Знаете, Челленджер, с этого дня я всегда буду затыкать уши, чуть только при мне заговорят про буйволов или про футбол.

– Да ведь я сегодня и слова не сказал о футболе! – негодовал я.

Лорд Джон присвистнул, а Саммерли удручённо покачал головой.

– Да ещё в такой ранний час! – продолжал он. – Это в самом деле хоть кого могло вывести из себя. В то время как я сидел в задумчивом безмолвии…

– В безмолвии?! – воскликнул лорд Джон. – Да вы всю дорогу давали нам представление в стиле варьете, подражая звериным голосам, и были скорее похожи не на человека, а на взбесившийся граммофон.

Саммерли выпрямился, задетый за живое:

– Шутить изволите, лорд Джон! – Физиономия его стала кислой как уксус.

– Но чёрт побери, это уже граничит с помешательством! – воскликнул лорд. – Каждый из нас в точности знает, что делали другие, и никто не может вспомнить, что вытворял он сам. Давайте восстановим всё как было с самого начала. Мы сели в вагон первого класса для курящих, не так ли? Затем начался спор по поводу письма в «Таймс» нашего друга Челленджера.

– Вот как, вы из-за него спорили? – грозно пророкотал наш хозяин, и глаза его сузились.

– Вы, Саммерли, сказали, что во всей этой истории нет ни слова правды.

– Ого! – рявкнул профессор Челленджер, выпятив грудь, и погладил бороду. – Ни слова правды? Помнится, я уже слышал однажды такую фразу. Могу ли я осведомиться, какими, собственно, доводами высокочтимый профессор Саммерли опроверг утверждения жалкого невежды, дерзнувшего высказать своё мнение о научных возможностях? Быть может, наипочтеннейший профессор снизойдёт до того, чтобы привести некоторые аргументы в защиту противоположного мнения, выдвинутого им самим?

Произнося эту речь, Челленджер со слоновьим сарказмом отвешивал поклоны, дёргал плечом, разводил руками.

– Довод весьма простой, – ответил упрямец Саммерли. – Если окружающий землю эфир, утверждал я, так ядовит, что на иных широтах оказывает губительное влияние, то представляется несообразным, почему же мы трое, сидя в вагоне, не испытывали на себе его действия?

Это заявление необычайно развеселило Челленджера. Он хохотал, не в силах остановиться, так что вся комната, казалось, начала дрожать и греметь.

– Наш многочтимый Саммерли не вполне, по-видимому, уразумел создавшееся положение, что, впрочем, случается с ним не впервые, – сказал он наконец, отирая взмокший лоб. – Теперь, джентльмены, вместо всяких доказательств я лучше просто изложу вам, как я себя вёл нынче утром. Вам легче будет разобраться во всех ваших умственных аберрациях, о которых вы рассказываете, когда вы узнаете, что даже и моё душевное равновесие порой казалось нарушенным. У нас в доме уже несколько лет служит экономка по имени Сара – запомнить её фамилию я никак не старался. Это чрезмерно скромная особа суровой и непривлекательной наружности. Ровна и выдержанна до чрезвычайности, и мы никогда, насколько помнится, не замечали у неё каких-либо душевных движений. И вот, когда сегодня утром я сидел один за завтраком – жена не выходит обычно из своей комнаты по утрам, – у меня вдруг мелькнула мысль, что было бы забавно и вместе с тем поучительно найти границы невозмутимости нашей Сары.

Я избрал для этого столь же простое, сколь надёжное средство: опрокинул маленькую цветочную вазу, которая обыкновенно стоит посреди стола, позвонил и спрятался под стол. Сара входит, видит, что комната пуста, и думает, по-видимому, что я в кабинете. Как я и ожидал, она подходит ближе, наклоняется над столом и хочет поставить вазу на место. Перед глазами у меня торчит шерстяной чулок и башмак на резинках. Я высовываю голову и кусаю её за икру. Успех превзошёл мои самые смелые ожидания. Несколько секунд она стояла ошеломлённая, рассматривая сверху мой череп. Затем с пронзительным криком бросилась из комнаты. Я – за ней, чтобы её успокоить, но она ничего не слышит, бежит галопом по дороге, и спустя несколько минут я вижу в бинокль, как она со скоростью курьерского поезда мчится в юго-западном направлении. Рассказывая вам сей анекдот, я воздерживаюсь от каких-либо объяснений. Я сею зёрна в ваших мозгах и жду всходов. Не озаряет ли вас догадка? Не приходит ли вам чего-либо в голову по данному поводу? Что вы скажете, лорд Джон?

Лорд Джон глубокомысленно покачал головой.

– Вы навлечёте на себя крупные неприятности, если не возьмёте себя в руки, – изрёк он.

– А вы, Саммерли, сделаете какое-нибудь замечание на сей счёт?

– Вам следовало бы временно отказаться от всяких умственных занятий, Челленджер, взять трёхмесячный отпуск, чтобы провести курс лечения на каком-нибудь немецком курорте, – отозвался тот.

– Поразительное глубокомыслие! – воскликнул Челленджер. – Ну а вы, мой юный друг, ждать ли мне от вас мудрого прозрения, после того как ваши предшественники столь блестяще промахнулись?

И я действительно изрёк эту мудрость. Говорю это со всей скромностью. Конечно, теперь, когда каждый знает о постигшей нас перемене, случай с экономкой кажется ясным и понятным, но тогда он, право же, не был так ясен именно из-за всеобщей неосведомлённости. Как бы то ни было, меня вдруг осенило.

– Яд! – воскликнул я.

И, выкрикивая это слово, я припомнил все утренние происшествия: рассказ лорда Джона про буйвола, мой истерический плач, вызывающее поведение профессора Саммерли. Вспомнил я также странные события в Лондоне, волнения на улицах, бешеную езду шофёра, ссору у кислородного завода. Теперь всё стало понятно.

– Разумеется! – воскликнул я ещё раз. – Это яд. Мы все отравлены.

– Именно! – сказал Челленджер, потирая руки. – Мы все отравлены. Наша планета попала в ядовитый эфирный пояс и погружается в него всё глубже со скоростью многих миллионов миль в минуту. Наш юный друг сформулировал причину всех последних странных явлений одним словом: яд!

Мы оторопело глядели друг на друга. Ни у кого не нашлось возражений.

– Можно бороться с этими симптомами, – продолжал Челленджер, – противопоставляя им усилие сознания. Я, безусловно, не рассчитываю, что эта способность развита у вас так же сильно, как у меня; тут сказывается весовое различие наших талантов. Хотя разумность в изрядной степени наблюдается у нашего молодого друга… Итак, после короткой вспышки возбуждения, так напугавшей экономку, я сел и принялся обстоятельно рассуждать. Прежде всего я учёл, что дотоле ни разу не испытывал ни малейшего желания хватать за икры кого-нибудь из домашних. Следовательно, этот позыв надо было признать ненормальным. И я узрел истину. Несколько раз пощупал у себя пульс и установил превышение нормы на десять ударов, равно как и ускорение моих рефлекторных реакций. Я призвал всё своё самообладание, и мне удалось – когда жена сходила по лестнице, я собирался спрятаться за дверь, чтобы испугать её диким рёвом, – мне удалось, говорю я, подавить в себе это желание и поздороваться с нею подобающим образом. Я мог управлять своим рассудком. Это была победа духа над материей. Точно так же мне удалось совладать с потребностью загоготать гусём, а когда позже я вышел из дому, чтобы велеть подать автомобиль, то вовремя заметил, что уже занёс кулак, дабы сыграть с Остином такую шутку, от которой он, несомненно, последовал бы примеру экономки. Но я спокойно положил руку ему на плечо, приказал ехать на станцию, чтобы встретить ваш поезд. Да и сейчас я чувствую непреодолимое искушение схватить профессора Саммерли за его нелепую козлиную бородёнку и сильно подёргать. Но как видите, я способен сдерживать себя. Так берите же с меня пример!

– У меня, по-видимому, это вылилось в рассказ про буйвола, – сказал лорд Джон.

– А у меня про футбольный матч.

– Пожалуй, вы правы, Челленджер! – сказал Саммерли, сбавив тон. – Я склонен думать, что моё призвание – скорее критиковать, чем создавать, и что меня не так-то легко склонить на сторону новой теории, особенно если она так необычна и фантастична, как в данном случае. Однако, обдумывая серьёзно утренние события и вспоминая смехотворное поведение своих спутников, я готов поверить, что здесь не обошлось без возбуждающего яда.

Челленджер весело похлопал своего коллегу по плечу.

– Мы делаем успехи! – сказал он. – Мы положительно делаем успехи.

– Не поделитесь ли своими соображениями, коллега, – скромно спросил Саммерли, – о создавшемся положении?

– С вашего разрешения, я скажу по этому поводу несколько слов. – Челленджер уселся на свой письменный стол и принялся болтать короткими толстыми ногами. – Мы являемся свидетелями страшной, чудовищной катастрофы. На мой взгляд, пришёл конец света.

Конец света! Невольно наши взоры обратились в сторону окна, за которым открывался прелестный летний пейзаж: широко раскинувшаяся цветущая долина, красивые виллы, уютные крестьянские домики и игроки на площадках для гольфа.

Конец света! Мы часто слышали эти слова, но что они могут иметь прямое значение, что конец наступит не когда-то, в туманной дали будущего, а вот сейчас, сегодня – эта мысль ошеломляла ум и леденила кровь. Потрясённые, мы молча ждали, что ещё скажет Челленджер. Его спокойствие, внушительный и властный вид придавали вес его словам, и на время забылись и его грубость, и его чудачества; он казался нам стоящим выше простых смертных. Затем вернулось – по крайней мере, ко мне – утешительное воспоминание, что уже дважды, как мы вошли в комнату, он разражался своим грохочущим смехом.

Я подумал, что и для психического расстройства есть пределы. Значит, катастрофа не была неотвратимой.

– Представьте себе гроздь винограда, – говорил Челленджер, – покрытую хотя и микроскопическими, но вредными бациллами. И вот садовод обрызгивает её дезинфицирующим составом. Может быть, он хочет очистить виноград. Может быть, ему нужно место для новой, менее вредной бациллы. Как бы то ни было, он окружает виноградную гроздь ядом, и бациллы исчезают. Думаю, что судьба поступает так же и с Солнечной системой: бацилла под названием «человек», маленькое смертное насекомое, которое извивалось и корчилось на поверхности земной коры, будет скоро удалено отсюда посредством стерилизации.

Мы хранили молчание. Вдруг пронзительно зазвонил телефон.

– Одна из наших бацилл пищит о помощи, – сказал Челленджер с угрюмой усмешкой. – Они начинают понимать, что продолжение их существования не является основным условием бытия Вселенной.

Он вышел из комнаты. Вспоминаю, что за время его отсутствия никто из нас не проронил ни слова: обсуждения казались неуместными.

– Управляющий медицинским ведомством в Брайтоне, – сообщил он, вернувшись. – Симптомы резче обнаруживаются почему-то в приморских местностях. Наше высокое местоположение – семьсот футов над уровнем моря – даёт нам некоторое преимущество. Люди, по-видимому, уразумели, что я в данном вопросе – первый авторитет. Несомненно, это результат моего письма в «Таймс». Перед этим звонком я говорил с бургомистром одного захолустного городка. Вы ведь слышали, что я ему сказал. Он считает свою жизнь особо ценной, и мне пришлось поставить его на надлежащее место.

Саммерли встал и подошёл к окну. Его худые, костлявые руки дрожали от волнения.

– Челленджер! – сказал он несколько сурово. – Положение слишком серьёзно для пустых препирательств. Не думайте, что я намереваюсь докучать всевозможными расспросами. Но я вынужден обратиться к вам с вопросом, потому что в ваши предположения и доводы, может статься, вкралась ошибка. Солнце на голубом небе сияет ясно, как всегда. Мы видим луга и цветы и слышим щебетание птиц. Люди развлекаются на площадках для гольфа, а работники в поле жнут хлеб. Вы утверждаете, что они и мы на грани полного уничтожения, что этот летний день является, вероятно, днём казни, так долго ожидаемой человечеством. Так на чём же вы основываете своё чудовищное утверждение? На незначительном перемещении спектральных линий, на слухах об эпидемии на Суматре, на любопытном возбуждении, которое мы заметили друг у друга? Этот последний симптом не настолько силён, чтобы его нельзя было преодолеть силой воли. Вы должны объясниться с нами по-товарищески, Челленджер! Мы ведь однажды смотрели в лицо смерти. Скажите же прямо, как обстоит дело и как вы представляете себе наше будущее.

Это была мужественная, достойная речь, в которой чувствовался сильный характер, скрывавшийся за резкостью старого зоолога. Лорд Джон встал и пожал ему руку.

– Присоединяюсь! – сказал он. – Скажите же, Челленджер, какая судьба нас ожидает. Мы не робкого десятка, как вам известно. Мы ехали к вам в гости, а узнали, что мчимся на всех парах навстречу Страшному суду, и некоторое пояснение на этот счёт не было бы излишне. Какая грозит нам опасность, насколько она велика и что мы намерены сделать, чтобы её предотвратить?

Высокий, статный лорд Джон стоял в лучах солнечного света, положив руку на плечо Саммерли.

Я откинулся в глубоком кресле, папироса моя потухла, я находился в том сумеречном состоянии духа, когда впечатления особенно остры. Возможно, это была новая стадия отравления; все безотчётные импульсы исчезли, уступив место чрезвычайно тусклому и в то же время зоркому умонастроению. Я стал зрителем. Я чувствовал себя так, словно всё происходящее вокруг нисколько меня не касается. Я находился в обществе троих сильных, смелых мужчин, и наблюдать за ними было крайне интересно.

Челленджер нахмурил густые брови и снова погладил бороду, прежде чем ответить на заданные ему вопросы. Видно было, что он тщательно взвешивает каждое слово.

– Каковы были последние известия при вашем отъезде из Лондона? – спросил он.

– Около десяти часов я был в своей редакции, – ответил я. – Как раз пришла телеграмма Рейтер из Сингапура о том, что болезнь распространилась по всей Суматре и потому не были зажжены даже маяки.

– С тех пор положение значительно изменилось, – сказал Челленджер, показывая на кипу телеграмм. – Я постоянно получаю сообщения от властей и от прессы, а потому знаю, что происходит в мире. Все выражают настойчивое желание, чтобы я вернулся в Лондон. Но по-моему, это не имеет никакого смысла. Судя по сообщениям, первая стадия отравления прежде всего выражается в эмоциональном возбуждении. Сегодня утром в Париже произошли весьма крупные беспорядки, а среди наших шахтёров какое-то возмущение. Если верить имеющемуся у меня материалу, то вслед за состоянием возбуждения, которое принимает весьма разнообразные формы, в зависимости от расы и индивида, наступает повышение жизнедеятельности и обострение духовных способностей, признаки чего я, кажется, наблюдаю теперь у нашего юного друга. Далее, после довольно долгого промежутка времени, наступает сонливость, ведущая к смерти. Я предполагаю, исходя из моих познаний в токсикологии, что существуют известные растительные яды, сходным образом действующие на нервную систему…

– Датурин! – вырвалось у Саммерли.

– Превосходно! – воскликнул профессор Челленджер. – Ради научной точности назовём этот ядовитый возбудитель датуроидом. За вами, дорогой Саммерли, будет признана, увы, посмертная честь установления термина для разрушителя Вселенной, дезинфекционного средства Верховного Садовника. Итак, мы принимаем, что воздействие датуроида таково, как я описал. И не подлежит сомнению, что весь мир испытает его на себе и ни одно живое существо не останется невредимым, ибо эфир проникает всюду. Пока отравление в разных местах проявлялось по-разному, но постепенно симптомы становятся едиными; словом, отравление похоже на прилив, который покрывает сушу пядь за пядью, пока не зальёт всю Землю. Конечно, воздействием и распределением датуроида управляют определённые законы, установить которые было бы чрезвычайно интересно, располагай мы для того достаточным временем. Насколько мне удалось проследить, – он заглянул в телеграммы, – менее цивилизованные народы страдают больше. Из Африки приходят очень тревожные сообщения, австралийские же туземцы, кажется, уже истреблены поголовно. Северные народы обнаруживают бóльшую сопротивляемость, чем население юга. Вот это сообщение отправлено сегодня из Марселя в девять часов сорок пять минут. Я прочитаю его полностью:

ЦЕЛУЮ НОЧЬ ЛИХОРАДОЧНОЕ ВОЗБУЖДЕНИЕ ПО ВСЕМУ ПРОВАНСУ. БЕСПОРЯДКИ СРЕДИ ВИНОГРАДАРЕЙ НИМА. СОЦИАЛИСТИЧЕСКОЕ ВОССТАНИЕ В ТУЛОНЕ. ВНЕЗАПНЫЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ С ПОСЛЕДУЮЩЕЙ СОНЛИВОСТЬЮ НАБЛЮДАЮТСЯ СЕГОДНЯ УТРОМ. ЭПИДЕМИЧЕСКАЯ СМЕРТНОСТЬ. МНОЖЕСТВО ТРУПОВ НА УЛИЦАХ. ЖИЗНЬ ПАРАЛИЗОВАНА. ВСЕОБЩИЙ ХАОС.

Часом позже тот же осведомитель телеграфирует:

НАМ УГРОЖАЕТ ПОЛНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ. ЦЕРКВИ И СОБОРЫ ПЕРЕПОЛНЕНЫ МЁРТВЫМИ. УЖАСНО И НЕПОСТИЖИМО! СМЕРТЬ НАСТУПАЕТ, ПО-ВИДИМОМУ, БЕЗБОЛЕЗНЕННО, НО БЫСТРО И НЕОТВРАТИМО.

Такая же телеграмма пришла из Парижа, где положение тоже трагично. Индия и Персия как будто вымерли совершенно. Славянское население Австрии охвачено эпидемией, германские народности почти не затронуты. На основании сей скудной информации я могу установить, что жители равнин и приморских областей скорее поддались действию яда, чем жители горных стран. Даже небольшая возвышенность почвы играет значительную роль, а потому если кто-то и переживёт катастрофу, то находиться он должен на вершине высокой горы, вроде Арарата. Даже небольшой холм, на котором мы находимся, может ненадолго стать островком спасения в море смерти. Но если скорость распространения отравы сохранится, через несколько часов будем затоплены и мы.

Лорд Рокстон потёр лоб.

– Одно меня поражает, – сказал он, – как могли вы сидеть тут с ворохом страшных телеграмм и смеяться? Мне частенько доводилось глядеть смерти в глаза, но всеобщая смерть – это ужасно!

– Что касается моей весёлости, – ответил Челленджер, – то не забывайте, что я тоже не избежал отравления эфирным ядом, а он оказывает возбуждающее действие. Но, честно говоря, ваш ужас перед всеобщей гибелью представляется мне несколько преувеличенным. Если бы вас одного, на утлом судёнышке, заставили отправиться с неизвестной вам целью в открытое море, то у вас были бы все основания приуныть. Одиночество и неизвестность угнетали бы вас. Напротив, совершай вы своё плавание на большом пароходе, который взял бы на борт всех ваших родных и друзей, вы чувствовали бы себя совершенно иначе. Несмотря на сомнительный исход путешествия, вы бы не сетовали на судьбу, потому что невзгоды ниспосланы всем. Одинокая смерть, пожалуй, страшна, но всеобщая гибель, особенно когда она наступает так быстро и безболезненно, не представляет ничего ужасного. На мой взгляд, напротив, нет ужасней судьбы, как остаться в живых, когда всё великое, благородное и прекрасное, что было на земле, исчезло без следа.

– Что вы предлагаете делать? – спросил Саммерли, который – невиданное дело! – слушая речь своего коллеги, одобрительно кивал.

– Прежде всего, позавтракать! – ответил Челленджер, поскольку как раз прозвучал гонг. – Яичницу нашей кухарки могут затмить только её же котлеты. Будем надеяться, что поварские таланты от космических влияний не пострадали. Необходимо спасти от бессмысленного уничтожения и моё шварцбергерское вино девяносто шестого года – это под силу нашим объединённым усилиям, было бы прискорбною расточительностью дать погибнуть этому благородному напитку.

Он тяжеловесно скатился с письменного стола, на котором сидел, возвещая нам предстоящую гибель планеты.

– Идёмте! – сказал он. – Времени у нас и так в обрез, воспользуемся же им по возможности правильно и разумно.

Действительно, завтрак прошёл весело и довольно оживлённо, хотя мы ни на минуту не забывали о своём ужасном положении. Лишь тот, я убеждён, кто никогда ещё не глядел в глаза смерти, робеет перед ней, когда приходит конец. Для нас четверых за время прежних приключений смерть стала привычной попутчицей. Что же касается хозяйки дома, то она, опёршись на могучую руку супруга, была готова следовать за ним куда угодно. Будущее наше было уже предопределено; но настоящее принадлежало нам. И мы проводили его в сердечной и оживлённой беседе. Разум работал, как я уже говорил, необычайно остро. Даже я умудрялся блистать остроумием, а Челленджер был положительно великолепен. Стихийного величия этого человека, его широкого и мощного ума никогда ещё я не понимал так ясно, как в этот день. Саммерли подстёгивал его своей язвительной критикой, а мы с лордом Джоном от души потешались, следя за состязанием учёных мужей. Миссис Челленджер, положив руку на плечо супруга, умеряла рык философа. Жизнь, смерть, судьба человечества – вот о чём мы говорили в памятный час, значение которого усугублялось тем, что странное и внезапное повышение жизнедеятельности, равно как покалывание в руках и ногах, говорили о медленном и постепенном приближении к нам смертельной волны. Лорд Джон вдруг закрыл рукою глаза, Саммерли откинулся на спинку кресла. Каждый вдох доказывал нам присутствие необычных сил. И всё же на душе у нас было весело и радостно. Вошёл Остин, поставил на стол папиросы и хотел удалиться.

– Остин! – окликнул его хозяин.

– Что прикажете, сэр?

– Благодарю вас за верную службу.

Улыбка скользнула по обветренному лицу слуги.

– Я только исполнял свой долг, сэр.

– Сегодня я жду кончины мира, Остин.

– Слушаю, сэр. В котором часу?

– Не могу точно сказать, Остин. Во всяком случае, до наступления вечера.

– Хорошо, сэр.

Молчаливый Остин поклонился и вышел. Челленджер закурил и, придвинув стул ближе к жене, взял её за руку.

– Ты знаешь, дорогая, как обстоит дело, – сказал он. – Я объяснил это и нашим друзьям. Ты ведь не боишься, нет?

– А больно не будет, Джордж?

– Не больней, чем при наркозе у дантиста. Ведь каждый раз, как ты теряла сознание, ты умирала.

– Но то было приятное ощущение.

– Такова, верно, будет и смерть. Изношенная телесная машина не способна отмечать свои впечатления, но мы знаем, какое духовное наслаждение кроется в состоянии сна или транса. Быть может, природа построила дивные врата и завесила их множеством благоухающих и мерцающих покрывал, дабы создать нам преддверие к новой жизни. Всякий раз, когда я основательнее заглядывал в существующее, я находил в глубине только мудрость и доброту. И если робкий смертный когда и нуждается в особой нежности, то это, несомненно, в миг опасного перехода от бытия к небытию. Нет, Саммерли, я ничего не хочу знать о ваших законах, потому что я ощущаю себя слишком мощным явлением, чтобы кончиться простым физическим распадом на горсточку солей и три ведра воды. Здесь, – и он ударил огромным кулаком по своей голове, – имеется нечто, что может уничтожить смерть, но что смерть не уничтожит никогда.

– Раз уж мы заговорили о смерти, – сказал лорд Джон, – то я вот что замечу. Я прекрасно понимаю наших предков, которые завещали хоронить себя с топором, колчаном, стрелами и тому подобным, словно они собирались и за гробом жить прежней, привычной жизнью. Право, – прибавил он, смущённо поглядывая на нас, – мне стало бы спокойней, если бы в мою могилу положили мой верный «Экспресс четыреста пятьдесят» с патронташем и дробовичок, тот, что покороче и снабжён резиновым ложем… Конечно, нелепая прихоть, но я признаюсь в ней. Что скажете, господин профессор?

– Ну знаете ли, – сказал Саммерли, – если вам угодно моё мнение, я вам отвечу: это бесспорный возврат к каменному веку или даже к ещё большей древности. Я же принадлежу к двадцатому столетию и хотел бы умереть как подлинно культурный человек. Не скажу, что боюсь смерти больше, чем любой из вас, потому что я уже стар и жить мне всё равно остаётся недолго. Но я не могу безропотно сидеть и ждать смерти, как баран на бойне. Наверное ли вы знаете, Челленджер, что спасенья нет?

– Спасенья нет! – отвечал Челленджер. – В лучшем случае нам удастся продлить нашу жизнь на несколько часов и таким образом наблюдать за развитием великой трагедии, прежде чем мы сами падём её жертвами. Это, пожалуй, в моей власти. Я принял некоторые меры предосторожности.

– Кислород?

– Совершенно верно, кислород.

– Но как поможет нам кислород, если отравлен весь эфир? Между кислородом и эфиром так же мало общего, как, скажем, между каким-нибудь газом и толчёным кирпичом. Это совершенно различные вещества. Одно не может воздействовать на другое. Оставьте, Челленджер, не можете же вы серьёзно защищать подобный тезис?

– Мой милый Саммерли, на этот эфирный яд, несомненно, влияют материальные факторы, что понятно по его неравномерному действию в разных областях. А priori мы, разумеется, не могли этого предположить, но теперь факт налицо. Вот потому я твёрдо уверен, что газ, подобный кислороду, повышающий жизнеспособность и сопротивляемость организма, поможет ослабить действие яда, столь удачно названного вами датуроидом. Возможно, я ошибаюсь, но я твёрдо верю в правильность моего предположения.

– Ну знаете ли, – сказал лорд Джон, – если мы усядемся и начнём, как младенцы, сосать каждый свою фляжку, то – слуга покорный! – я решительно отказываюсь.

– В этом не будет нужды, – ответил Челленджер. – У нас кое-что подготовлено, главным образом стараниями моей жены. Её комната сделана по возможности воздухонепроницаемой. При помощи грубых одеял и вощёной бумаги…

– Час от часу не легче! Челленджер, не предполагаете же вы отгородиться от эфира вощёной бумагой?

– Поистине, мой учёный друг, здесь вы дали маху. Не проникновению эфира, а исчезновению кислорода должны помешать наши меры предосторожности. Я уверен, мы не лишимся сознания, пока воздух будет в известной мере насыщен кислородом. У меня было два баллона с кислородом, а вы привезли ещё три. Конечно, это немного, но всё же кое-что.

– И надолго ли нам его хватит?

– Понятия не имею. Мы не откроем баллонов, пока воздух не станет явно отравленным. А затем начнём выпускать газ по мере надобности. Может быть, судьба подарит нам несколько лишних часов, а может статься, и дней, в течение которых мы будем взирать на усопший мир. Мы отдалим таким способом на некоторое время собственную кончину, и наш необычайный жребий будет заключаться в том, что мы станем арьергардом человечества на пути в неведомое. Будьте добры, помогите мне установить баллоны. Воздух стал уже довольно спёртым.