Нет, нужно немедля, со всеми подробностями, пока они ещё свежи в памяти, описать поразительные события, свидетелем которых мне довелось стать. И всё же, приступая к осуществлению своего замысла, не перестаю изумляться, что и это приключение выпало на долю именно нам – четвёрке из «Затерянного мира»: профессору Челленджеру, профессору Саммерли, лорду Джону Рокстону и мне.

Когда несколько лет назад я описывал в «Дейли газетт» наше знаменитое путешествие в Южную Америку, могло ли мне прийти в голову, что однажды я расскажу о приключении ещё более изумительном, которое затмит собою всё, что произошло доныне в истории человечества? Обстоятельства, при которых мы снова оказались вместе, сложились самым естественным образом. Постараюсь рассказать обо всём возможно короче и яснее, хотя и сознаю, что читатель был бы рад любой лишней подробности, поскольку всеобщий интерес к случившемуся до сей поры не угас.

В пятницу, двадцать седьмого августа – дата, которая навсегда останется памятным днём в мировой истории, – я отправился в редакцию своей газеты и попросил мистера Макардла, который и по сей день ведёт у нас отдел хроники, дать мне трёхдневный отпуск. Славный шотландец лишь покачал головой и, задумчиво почесав пушистые остатки рыжеватых волос, в конце концов облёк свой отказ в такие слова:

– Видите ли, мистер Мелоун, как раз в ближайшие дни мы на вас рассчитываем. Понимаете, надо написать репортаж, и никто, кроме вас, не может сделать его как следует.

– Что ж, прошу извинить! – ответил я, изо всех сил стараясь скрыть своё разочарование. – Разумеется, если я вам нужен, вопрос полностью исчерпан. Но мне надо съездить по личному делу. И если можно как-нибудь обойтись без меня…

– Увы, никак нельзя.

Я расстроился, но делать было нечего. В конце концов, пенять не на кого – уж мне ли не знать, что журналист не вправе располагать собою и своим временем?

– В таком случае не смею настаивать! – отвечал я с натянутой улыбкой. – Что же вы мне поручаете?

– Я хочу, чтобы вы взяли интервью у этого дьявола из Ротерсфильда.

– Надеюсь, вы имеете в виду не профессора Челленджера? – воскликнул я.

– Разумеется, его! Кого же ещё? На прошлой неделе он схватил за шиворот и подтяжки молодого Алека Симпсона из «Курьера» и проволок беднягу с милю по шоссе. Надо полагать, вы читали об этом в полицейской хронике. Наши ребята предпочли бы, пожалуй, побеседовать с удравшим из зоопарка крокодилом. Один вы сможете навестить его в качестве давнишнего друга.

– Ну, – сказал я с облегчением, – ваше задание как нельзя более кстати. Я ведь, собственно, для того и просил у вас отпуск, чтобы навестить профессора Челленджера в Ротерсфильде. Близится третья годовщина нашего совместного приключения, и он пригласил нас, чтобы отпраздновать это событие.

– Вот и превосходно! – воскликнул Макардл, потирая руки, и глаза его просияли за стёклами очков. – Вы, стало быть, выведаете у него, что он думает на самом деле. Заяви такое не он, а кто другой, я бы счёл эти слова бредом сумасшедшего, но профессор… Как знать, может, он опять окажется прав.

– Что же выведать? – спросил я. – О чём вообще речь?

– Да разве вы не читали в сегодняшней «Таймс» его письма под заголовком «Возможности научного предвидения»?

– Нет.

Макардл нырнул под стол и поднял с пола газету.

– Прочтите вслух, – сказал он, указывая пальцем на столбец. – Не откажусь послушать ещё раз, а то не совсем уверен, всё ли я правильно понял.

Я принялся читать вслух, как он и просил:

ВОЗМОЖНОСТИ НАУЧНОГО ПРЕДВИДЕНИЯ.

Милостивый государь!

С любопытством, к которому, однако, примешивались некоторые менее лестные чувства, прочёл я недавно помещённое в Вашей газете самодовольное и нелепое письмо Джеймса Вильсона Мак-Фейля о расплывающихся фраунгоферовых линиях в спектрах планет и неподвижных звёзд. Автор статьи отмахивается от данного явления как от вздорной безделицы, а между тем более острый ум усматривает в нём обстоятельство чрезвычайной важности, поскольку не исключено, что расплывание этих линий несёт с собой гибель всему живому на нашей планете. Я не могу, разумеется, рассчитывать, что научные термины, прибегни я к ним, окажутся понятны безмозглым людям, которые имеют обыкновение черпать свои знания и суждения из газет. А потому постараюсь примениться к их узкому кругозору и объяснить положение вещей наглядным примером, который, надеюсь, окажется доступным ограниченному пониманию Ваших читателей…

– Нет, он положительно невыносим! – воскликнул Макардл, качая головой. – Он разозлит даже цыплёнка и перессорит мирных прихожан, собравшихся на молебен. Теперь мне понятно, почему в Лондоне ему не нашлось места. А право, жаль, мистер Мелоун, потому что голова у него светлая. Ну-с, теперь перейдём к его объяснению.

Я продолжал:

Представим себе, что маленькая связка пробок медленно уносится течением Атлантического океана. День за днём, при неизменных обстоятельствах, пробки неспешно плывут всё дальше. Будь пробки мыслящими существами, они, скорее всего, полагали бы, что такое положение вещей вечно и неизменно. Мы же, наделённые значительно большим разумом, знаем, что может случиться многое, чего пробки не ожидают. Так, они могут наскочить, например, на спящего кита, запутаться в водорослях. В конце концов их путешествие окончится тем, что их выбросит на скалистый берег Лабрадора. Но всего этого они не предвидят, день за днём мирно плывя по волнам беспредельного и, по их мнению, неизменного океана.

Ваши читатели, быть может, уже догадались, что в своём иносказании под «океаном» я разумею бесконечный эфир, через который мы мчимся в космическом пространстве, а кучка связанных пробок представляет собой крошечную планетную систему, к которой мы принадлежим. Светило третьей степени с кучкой незначительных спутников – мы несёмся при неизменных с виду обстоятельствах навстречу неведомому концу, навстречу ужасной катастрофе, подстерегающей нас на краю Вселенной, где мы низвергнемся в какую-нибудь эфирную Ниагару или разобьёмся о какой-либо незримый Лабрадор. Я ничуть не разделяю поверхностного и невежественного оптимизма Вашего корреспондента м-ра Джеймса Вильсона Мак-Фейля и нахожу много причин, почему мы должны скрупулёзно следить за малейшими изменениями нашей космической среды. Ведь эти изменения могут означать нашу общую гибель.

– М-да, из него вышел бы маститый проповедник! – заметил Макардл. – Его речь звучит как орган. Посмотрим же, чем он обеспокоен.

Если в спектре расплываются и исчезают фраунгоферовы линии, то это указывает, по моему мнению, на широкое космическое изменение весьма своеобразного характера. Свет планет является отражённым светом Солнца. Свет неподвижных звёзд, напротив, излучается ими самими. В настоящее же время одно и то же изменение наблюдается как в спектре планет, так и в спектре неподвижных звёзд. Можно ли видеть причину этого явления в самих планетах и неподвижных звёздах? Я считаю это недопустимым. Какому же общему изменению они могли бы одновременно подвергнуться? И не кроется ли причина этого изменения в земной атмосфере? Возможно, но крайне неправдоподобно, ибо у нас нет на это явных указаний, а химический анализ не дал никаких результатов. Какая же существует третья возможность? Я считаю – и это единственно верная точка зрения, – что изменение таится в проводящей среде, в том бесконечно тонком эфире, который заполняет собой пространство между звёздами и окутывает весь мир. В глубине этого океана нас несёт медленное течение. И разве трудно допустить, что это течение влечёт нас в такие эфирные пояса, которые новы для нас и обладают совершенно неизвестными нам свойствами? Очевидно, в эфире что-то переменилось. Это доказывает космическое изменение спектра.

Указанное изменение может быть для нас благоприятным, но может также таить опасности или, наконец, оказаться для нас безразличным. Словом, нам пока что ничего не известно. Скудоумные наблюдатели могут от всего этого отмахиваться как от вздорного пустяка; но всякий, кто, подобно мне, наделён куда более острым умом подлинно философского склада, без труда поймёт, что скрытые во Вселенной возможности безграничны и что всех мудрее тот, кто всегда готов к непредвиденному. Вот наглядный пример: кто может доказать, что таинственная и всеобщая эпидемия, вспыхнувшая среди туземных племён Суматры, – о ней сообщила сегодня утром Ваша же газета – не стоит в какой-нибудь связи с предполагаемым мною космическим изменением, на которое именно эти народы, быть может, реагируют быстрее, чем европейцы? Я ставлю этот вопрос, на который нельзя пока ответить ни «да» ни «нет». Тем не менее тот, кто не в состоянии понять, что высказанные мною мысли пребывают в границах научного предвидения, будет поистине круглым дураком.

С совершенным почтением, Джордж Эдвард Челленджер, Ротерсфильд.

– М-да, а письмо таки даёт серьёзную пищу для размышлений! – задумчиво проговорил Макардл, вставляя сигарету в длинную стеклянную трубку, служившую ему мундштуком. – А вы как считаете, мистер Мелоун?

Я вынужден был признаться в своём позорном невежестве: предмет спора оказался мне совсем незнаком. Что такое, прежде всего, фраунгоферовы линии?

Макардл, сам лишь недавно просвещённый в данном вопросе редактором нашего научного отдела, достал из письменного стола две многоцветные спектральные ленты, весьма похожие на те, какими украшают свои кепи некоторые молодые и честолюбивые члены крикетных клубов. Макардл показал мне чёрные линии, которые пересекли собой ряд ярких цветов, тянувшихся от красного через оранжевый, жёлтый, зелёный и другие к фиолетовому.

– Вот эти тёмные полоски и называются фраунгоферовыми линиями, – сказал он. – Все цвета вместе составляют белый свет. Свет, преломляясь в призме, даёт эти же самые цвета. Но дело не в цветах. Решающее значение имеют линии, потому что они меняются в зависимости от тела, излучающего свет. Эти-то линии, обычно совершенно отчётливые, за последнюю неделю расплылись и помутнели, и астрономы не могут столковаться между собой о причине столь странного явления. Вот и фотография этих расплывшихся линий, которая появится в нашем завтрашнем номере. Публика до сей поры этим не интересовалась, но теперь, под влиянием письма Челленджера в «Таймс», она, думаю, всполошится.

– А при чём тут Суматра?

– Да, в самом деле, от расплывающихся в спектре линий до больных туземцев на Суматре «дистанция огромного размера». Но Челленджер уже не раз доказал, что знает, о чём говорит. А кроме того, согласно только что полученной из Сингапура телеграмме, на берегах Зондского пролива внезапно погасли маяки, вследствие чего два парохода сели на мель. Во всяком случае, у вас достаточно материала для беседы с Челленджером. И если вы у него и впрямь что-нибудь разузнаете, черкните нам матерьяльчик для понедельничного номера.

Выходя из кабинета редактора, я обдумывал, как приступить к делу; вдруг внизу, в приёмной, громко выкрикнули моё имя. Посыльный принёс мне телеграмму, которая пришла на адрес моей квартиры в Стритгеме. Телеграмма была от человека, о котором мы с Макардлом только что говорили.

СТРИТГЕМ, ХИЛЛ-СТРИТ, 17, МЕЛОУНУ. ПРИВЕЗИТЕ КИСЛОРОД. ЧЕЛЛЕНДЖЕР.

«Привезите кислород» – ничего себе! Тут я вспомнил, что профессор – как бы это сказать? – отличается слоновьим чувством юмора, из-за чего порой изумляет неуклюжими и топорными остротами. Не было ли это требование очередной тяжеловесной шуткой, которые вызывают у Челленджера припадок буйного веселья? В такие минуты глаза его совершенно исчезают и он становится сплошной разинутой пастью и трясущейся бородой; и его ничуть не смущает, что никто больше не смеётся. Я несколько раз перечитал телеграмму и не нашёл в ней ничего, что указывало бы на её шуточный характер, и потому решил, что это серьёзное поручение, хотя и весьма странное. Но я не собирался игнорировать распоряжения профессора – это было бы в высшей степени неблагоразумно. Возможно, он готовился ставить химический опыт, а может… Ну да что гадать! Не моё дело размышлять о том, для чего ему понадобился кислород. Я просто обязан добыть его. До отхода поезда в моём распоряжении оставалось около часа. Поэтому, не теряя времени, я взял таксомотор и, узнав предварительно из телефонного справочника адрес кислородного завода на Оксфорд-стрит, поехал в его контору.

Когда я остановился у ворот конторы, навстречу мне вышли двое рабочих, тащивших металлический баллон, который они с трудом взгромоздили на поджидавший автомобиль. За их работой неотступно следил пожилой господин, визгливым голосом распекавший их на все лады. Он повернулся ко мне. Ошибиться, глядя на это постное лицо и козлиную бородку, было невозможно: передо мной стоял мой старый знакомый – ворчун и неугомонный спорщик профессор Саммерли.

– Как?! – вскричал он. – Неужели и вам он дал дурацкий наказ привезти кислород?

Я показал телеграмму.

– Ну и ну! Я ведь получил такую же и, как видите, вопреки здравому смыслу, исполняю поручение. Наш милый приятель, как всегда, невыносим. Не мог же, в самом деле, ему так безотлагательно понадобиться кислород, чтобы пренебрегать обычными способами покупки и бесцеремонно отнимать время у тех, кто занят куда больше его самого! Почему он не заказал его прямо на заводе?

Я робко предположил, что профессору, вероятно, кислород очень необходим.

– А может, он только воображает, что необходим, а это – заметьте! – не одно и то же. Зато вам теперь не нужно покупать его: я и так везу изрядный запас.

– Однако Челленджер по каким-то причинам, видно, желает, чтобы я тоже привёз кислород. Лучше уж в точности выполнить его просьбу.

Не обращая внимания на ворчливые возражения профессора, я купил ещё один баллон, который тоже погрузили на автомобиль, так как Саммерли предложил подвезти меня на вокзал Виктория.

Я пошёл к моему такси, чтобы расплатиться с шофёром, заломившим несуразно высокую цену. Когда я вернулся к Саммерли, тот уже яростно ругался с обоими грузчиками, и его седая бородка тряслась от возмущения. Мне помнится, что один из рабочих обозвал его старым безмозглым облезшим попугаем, и тогда профессорский шофёр выскочил из машины, дабы вступиться за честь хозяина, и мне с большим трудом удалось предупредить уличную драку.

Все эти мелкие происшествия могут показаться слишком незначительными, чтобы так подробно на них останавливаться, и тогда я тоже не придал им значения. И лишь сейчас, оглядываясь назад, я понимаю их связь с событием, о котором собираюсь рассказать.

Шофёр, вероятно, был новичком, или стычка с рабочими вконец его расстроила, только он пустил машину с бешеной скоростью. Дважды по дороге к вокзалу мы едва не столкнулись с такими же бешено мчавшимися автомобилями; помню, что я жаловался Саммерли на легкомыслие лондонских водителей. Один раз мы чуть было не врезались в толпу людей, глазевших на драку на углу Пэлл-Мэлл. И без того возбуждённые люди дико завопили на нашего горе-шофёра, а какой-то господин, вскочив на подножку, замахнулся на нас тростью. Я оттолкнул его, и мы были просто счастливы, когда избавились от преследователей и убрались подобру-поздорову. Все эти бесконечные неприятности привели меня в величайшее раздражение, да и терпение моих спутников, как я видел, также было на исходе.

Но когда мы увидели маячившую на перроне высокую фигуру лорда Джона Рокстона, облачённую в его излюбленный светло-жёлтый охотничий костюм, к нам вернулось доброе расположение духа. Выразительное лицо нашего друга озарилось радостью при нашем появлении. Он совсем не изменился: тот же проницательный и добродушно-насмешливый взгляд; правда, в его рыжих волосах уже пробивалась седина и морщины на лице углубились, но в остальном он показался мне прежним Джоном Рокстоном, добрым товарищем прошлых дней.

– Здравствуйте, господин профессор! Здравствуйте, здравствуйте, мой юный друг! – восклицал он, идя навстречу.

Увидев баллоны с кислородом, которые выгружали носильщики, он расхохотался:

– Ага, и у вас тот же багаж! Мой уже в вагоне. Что это нашему старику взбрело в голову?

– Читали вы его письмо в «Таймс»? – спросил я.

– Какое письмо?

– Невероятная чушь! – мрачно проскрипел Саммерли.

– Я почти уверен, оно связано с кислородной затеей! – заметил я.

– Полнейший вздор! – снова крикнул Саммерли с излишней, как мне показалось, горячностью.

Мы разместились в купе первого класса для курящих, и профессор уже закурил свою старую обгорелую трубку из корня шиповника, которая словно была готова опалить ему кончик длинного задиристого носа.

– Наш друг Челленджер – человек умный, спору нет, – заговорил Саммерли с большим напором. – Взгляните хотя бы на величину его шляпы. Ведь она прикрывает мозг весом в шестьдесят унций – это мощная машина, ровно и чисто работающая. Покажите мне машинное здание – и я определю вам размеры самой машины. Но он, увы, прирождённый шарлатан. Вы уже слышали, как я однажды сказал ему это прямо в глаза. Прирождённый шарлатан и фигляр, доложу я вам, который с театральным жестом выскакивает к рампе. Наш приятель Челленджер считает нужным привлечь к своей особе всеобщее внимание. Не думаете же вы, будто он в самом деле верит в чепуху насчёт изменений в эфире и угрозы роду человеческому? Басня, глупее которой ничего не придумаешь!

Саммерли сидел нахохлившись, как старый седой ворон, и, чудилось, не смеялся, а каркал, трясясь от саркастического хохота.

Я негодовал, слушая Саммерли. Стыд и срам говорить так о человеке, которому мы были обязаны своей славой и благодаря которому мы, единственные на земле, побывали в затерянном мире. Я уже открыл рот для гневной отповеди, но лорд Джон опередил меня.

– У вас просто на него зуб, – сказал он строго. – Вы однажды схватились со стариком Челленджером, и он в десять секунд уложил вас на обе лопатки. По-моему, профессор Саммерли, вам с ним не тягаться. Мой вам совет: ходите сторонкой и не задирайте его.

– Кроме того, – добавил я, – он каждому из нас был верным другом. При всех его недостатках, он – откровенный и прямой человек и, я уверен, никогда не стал бы плохо отзываться о своих товарищах у них за спиной.

– Хорошо сказано, мой мальчик! – воскликнул лорд Джон. Затем, приветливо улыбаясь, он похлопал по плечу профессора Саммерли. – Ну, не будем ссориться, господин профессор. Мы ведь столько пережили вместе. Но не задевайте Челленджера, потому что и я, и молодой человек питаем слабость к старику.

Однако Саммерли не хотел пойти на мировую. Лицо его было холодно как лёд, и он сердито пыхтел трубкой.

– Что касается вас, лорд Рокстон, – прокаркал он, – то вашему мнению в научных вопросах я придаю ровно столько же значения, сколько вы придали б моей оценке, скажем, нового охотничьего ружья. У меня есть своё собственное мнение, сэр, которое я сумею отстоять. Неужели же из-за ошибки, которую я когда-то допустил, я обязан теперь принимать на веру всё – даже очевидную чушь, если ею пожелает потчевать нас этот человек?! Уж не нужен ли нам в науке особый папа, чьи непогрешимые выводы ex саthedra должны приниматься без возражений его бедной смиренной паствой? Заявляю вам, сэр, у меня у самого есть голова на плечах, и я считал бы себя рохлей, если б не шевелил собственными мозгами! Если вам угодно верить во фраунгоферовы линии спектра и в то, что они расплываются в эфире, – ради бога, но не требуйте, чтобы человек старше и опытнее вас тоже стал сумасбродом. Разве не очевидно, что если б эфир изменился, как утверждает ваш Челленджер, то это гибельно отразилось бы на здоровье людей, и, кстати, на нас с вами. – Сказав это, Саммерли разразился безудержным смехом в восторге от собственного довода. – Да, сэр, будь оно так, мы не сидели бы сейчас в этом вагоне, мирно обсуждая научные проблемы, а страдали бы от явных симптомов отравления. А в чём, скажите на милость, усматриваете вы признаки грозного космического возмущения? Ответьте мне, сэр! Нет-нет, не увиливайте! Я настаиваю на ответе! Ага, вам нечего сказать!

Меня прямо зло взяло. Я считал поведение Саммерли заносчивым и вызывающим.

– Думаю, будь вы лучше осведомлены, то стали бы сдержаннее в своих оценках.

Саммерли вынул изо рта трубку и устремил на меня надменный взгляд:

– Простите, сэр, что вы хотели сказать своим дерзким замечанием?

– Могу объяснить: когда я уходил из редакции, мне в отделе «Последних новостей» показали телеграмму, которая сообщала, что на Суматре туземцы поголовно заболели какой-то странной болезнью и что в Зондском проливе погасли маяки.

– Нет, должен же быть предел человеческой глупости! – в бешенстве вскричал Саммерли. – Неужто вы не в состоянии понять, что эфир, прими мы даже на мгновение абсурдную теорию Челленджера, есть мировое вещество, а потому его состав должен быть здесь точно таким же, как и на другом конце земли? Уж не думаете ли вы, что в Англии один эфир, а на Суматре – другой? Чего доброго, вы ещё скажете, что в графстве Кент эфир лучшего качества, чем в Суррее, где мы сейчас проезжаем? Воистину легковерию профанов нет границ! Мыслимое ли дело: на Суматре этот эфир так губителен, что всё население лежит в лёжку, в то время как здесь он, по-видимому, не оказывает на нас ни малейшего действия. Лично я, смею вас уверить, ещё никогда не чувствовал себя физически лучше и умственно уравновешеннее, чем сейчас.

– Может быть! Ведь я и не выдаю себя за учёного, – возразил я, – хотя мне часто доводилось слышать, что научные доводы, бесспорные для одного поколения, следующее, как правило, объявляет ложными. Не нужно, однако, большого ума, чтобы понять одну простую вещь: мы слишком мало знаем об эфире и не исключено, что в различных частях света он подвергается местным влияниям, поэтому то воздействие, которое проявляется сейчас где-нибудь в отдалённом уголке земли, несколько позднее скажется и у нас.

– Вашими «может быть» вы ничего не доказываете! – яростно завопил Саммерли. – Так могут и свиньи летать. Да, сэр, «могут» и «могли бы», но не летают. Вижу, мне с вами спорить не приходится. Челленджер забил вам голову всякой чепухой, и теперь вы оба не способны здраво рассуждать. Я могу с таким же успехом выкладывать свои доводы и перед пустым купе.

– Должен откровенно сказать, профессор Саммерли, что с той поры, как я имел удовольствие видеть вас в последний раз, ваши манеры нисколько не изменились к лучшему, – строго заметил лорд Джон.

– А вы, титулованные особы, не привыкли выслушивать правду! – горько улыбаясь, ответил Саммерли. – Наверное, не особенно приятно, когда указывают, что высокий титул не мешает быть круглым невеждой.

– Честное слово, – сказал лорд Джон сдержанно и сухо, – будь вы моложе, я бы не позволил вам говорить со мною таким тоном.

Саммерли вскинул голову и затряс козлиной бородкой:

– Не откажите принять к сведению, сэр, что в старости, как и в молодости, я не колебался высказать своё мнение невежественному индюку. Да, сэр, невежественному индюку! И этой привычке я не изменю, хотя бы вы имели все титулы, которые способны изобрести рабы и присвоить ослы!

Глаза лорда Джона на мгновение вспыхнули, но героическим усилием он сдержал себя и, скрестив на груди руки, откинулся на спинку сиденья. Мне стало и тягостно, и больно. Волной нахлынули воспоминания о нашем добром товариществе, о временах счастливых приключений, о наших страданиях и победах. И вот чем всё кончается: дело дошло до брани и оскорблений. Я вдруг расплакался, громко и безудержно, не в силах сдержать рыдания. Мои спутники смотрели на меня с удивлением. Я закрыл лицо руками.

– Ничего! – проговорил я сквозь слёзы. – Но только… только мне так обидно!

– Вы больны, друг мой, вот в чём всё дело! – сказал лорд Джон. – Мне с самого первого взгляда показалось, что вы не в себе.

– Да, сэр, за прошедшие три года вы нисколько не потрудились избавиться от своей скверной привычки, – заявил Саммерли. – От меня тоже не ускользнуло при встрече, что вы держите себя довольно странно. Напрасно вы расточаете своё сочувствие, лорд Джон: происхождение этих слёз чисто алкогольное. Сей джентльмен изрядно выпил. Кстати, лорд Джон, я только что назвал вас невежественным индюком, что, пожалуй, было чересчур крепко сказано. Это замечание мне, однако, напомнило об одном из моих скромных дарований, которым я раньше владел, – обыденном, но забавном. Вы меня знаете только как серьёзного учёного. А поверите ли, я ведь когда-то слыл за прекрасного звукоподражателя. Могу вас развлечь. Не позабавило бы вас, например, если бы я запел петухом?

– Нет, сэр! – сказал лорд Джон, ещё не простивший оскорблений. – Это бы не позабавило меня.

– Могу изобразить вам кудахтанье наседки, снёсшей яйцо, – это всегда вызывало бурный восторг. Хотите?

– Нет, сэр, я решительно возражаю.

Однако, не вняв такому серьёзному отказу, профессор Саммерли отложил в сторону трубку и до конца путешествия развлекал нас – или, вернее, пробовал развлечь – подражанием целому хору птичьих и звериных голосов. Это было до того нелепо, что мои слёзы вдруг сменились истерическим хохотом. Я сидел против важного профессора и… и видел или, точнее, слышал то обозлившегося петуха, то щенка, которому прищемили хвост.

Лорд Джон протянул мне газету, на полях которой написал карандашом: «Бедняга! Он просто спятил!» Конечно, профессор вёл себя как большой чудак, но его представление весьма меня позабавило.

В то же время лорд Джон, наклонившись ко мне, рассказывал какую-то крайне бессвязную историю про индийского раджу и буйвола, в которой я не мог уловить ни начала, ни конца. Профессор Саммерли только что принялся щебетать канарейкой, а лорд Джон достиг, казалось, кульминационной точки своего повествования, когда поезд остановился в Джарвис-Бруке – станции нашего назначения.

Челленджер ожидал нас на платформе. Вид у него был самый что ни на есть величественный. Все индюки на свете не могли бы шагать столь медлительно и гордо, как он, когда шествовал нам навстречу, благосклонно и снисходительно взирая на проходящих мимо. Он не изменился, разве что его характерные черты выступили ещё резче. Мощная голова с выпуклым лбом и свисающей на глаза чёрной прядью волос казалась громаднее прежнего. Чёрная борода величаво ниспадала на грудь, а выражение светлых серых глаз, с насмешливым, высокомерным прищуром, стало ещё более повелительным и властным.

Он благодушно пожал мне руку и поощрительно улыбнулся, словно учитель при виде своего ученика-мальчугана.

Поздоровавшись с другими, Челленджер помог нам вынести багаж и баллоны с кислородом, запихал всех и вся в свой большой автомобиль, шофёром в котором был наш давнишний знакомец – молчаливый Остин, свободный, по-видимому, от всяких чувств. При моём первом и весьма памятном посещении он исполнял у Челленджера должность дворецкого.

Наша дорога шла вверх по отлогому склону холма в красивой сельской местности. Я сидел впереди, рядом с шофёром, а разместившиеся за мной три моих спутника говорили, как мне казалось, все разом. Лорд Джон всё ещё не развязался со своей историей о буйволе, а в промежутках, перебивая друг друга, гремел густой бас Челленджера и скрипел нудный голос Саммерли. Оба они затеяли какой-то высокий научный спор. Вдруг Остин, не отводя глаз от руля, повернул ко мне своё смуглое лицо.

– Я уволен! – сказал он.

– Неужели?! – воскликнул я.

В этот день мне всё представлялось необычайным. Люди говорили самые неожиданные вещи. Всё было точно во сне.

– В сорок седьмой раз! – добавил Остин, подумав.

– Когда же вы уйдёте? – спросил я, не найдя сказать ничего лучшего.

– Я не уйду! – прозвучало в ответ.

Разговор, казалось, на этом и кончился, но через некоторое время Остин снова вернулся к нему.

– Если я уйду, кто же будет смотреть за ним? – Он кивнул при этом в сторону хозяина. – Кто захочет у него служить?

– Ну, захочет кто-нибудь, – сказал я неуверенно.

– Другого ему не найти! Больше недели никто не протянет. С моим уходом крышка всему дому, как часам с лопнувшей пружиной. Я потому вам это говорю, что вы ему друг и должны это знать. Я мог бы поймать его на слове… Но у меня не хватит духу. Они с хозяйкой останутся словно двое младенцев, подкинутых на чужой порог. Всё в доме держится на мне, а вот, не угодно ли, он меня увольняет!

– Почему с ним никто не уживается? – спросил я.

– Потому что не все так рассудительны, как я. Хозяин мой – очень умный человек, такой умный, что подчас у него ум за разум заходит. Я тогда понимаю, что он сошёл с катушек, и не обижаюсь зря. Послушайте, что сделал он сегодня утром…

– Что же?

Остин наклонился ко мне и прошептал:

– Укусил экономку.

– У-ку-сил?..

– Да, сэр, за ногу. Я собственными глазами видел, как она пулей вылетела из дому.

– Боже милостивый!

– Это ещё что! Знали б вы, что у нас тут творится, сэр! Со всеми соседями он не в ладах. Тут иные говорят, что как он жил среди чудовищ, о которых вы писали, так это для него – для хозяина, значит, – и есть самая подходящая компания. Вот как соседи говорят. Но я-то прослужил у него уже десять лет, я к нему привязался, и, заметьте, он как-никак великий человек: я почитаю за честь служить у него. Но подчас с ним нужно большое терпение. Посмотрите-ка, сэр, вот хоть на это. Навряд ли такое можно назвать добрым английским гостеприимством, а? Сейчас вы разом прочтёте.

Машина сворачивала по крутому подъёму, и за поворотом показался прочный глухой забор, над которым я увидел доску с объявлением. Прочесть, как и предупреждал Остин, было нетрудно, надпись сама бросалась в глаза:

ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ

Любопытным бездельникам, журналистам и попрошайкам лучше держаться подальше!

– Да, никакого, что называется, радушия! – сказал Остин, качая головой, и покосился на прискорбный плакат. – Как бы это выглядело на рождественской открытке? Прошу прощения, сэр, я уже давно так много не говорил, но сдержать себя был просто не в силах. Что-то на меня нашло. Пусть он гонит меня, пусть ругает, пока не отсохнет язык, а я от него не уйду, и всё тут! Я его слуга, он мой хозяин, пусть так оно и останется до конца моей жизни.

Мы въехали в белые ворота и покатили по широкой аллее, обсаженной кустами рододендрона. В конце аллеи мы увидели низкое кирпичное здание, с белыми дверями и рамами, красивое и уютное на вид. Миссис Челленджер, маленькая хрупкая женщина, улыбаясь, стояла в открытых дверях и приветствовала нас.

– Ну, моя дорогая, – сказал Челленджер, соскакивая с подножки, – вот и наши гости. Для нас это ново – принимать гостей, не так ли? Соседи с нами не в большой дружбе. Дать им волю – они бы, думаю, подсыпали крысиного яда нам в булки.

– Это ужасно, прямо-таки ужасно! – воскликнула полусмеясь-полуплача его супруга. – Джордж вечно с кем-нибудь ссорится. У нас во всей округе нет ни единого доброго знакомого.

– Именно потому я и могу посвятить всё своё внимание моей любимой жёнушке! – сказал Челленджер, обхватывая короткой толстой рукой её тонкую талию. Представьте себе гориллу рядом с газелью – и вы получите понятие об этой супружеской чете. – Идём скорее, гости устали с дороги, и завтрак сейчас очень кстати. Сара уже вернулась? – многозначительно спросил он.

Супруга удручённо покачала головой, а профессор громко рассмеялся и величественно погладил бороду.

– Остин! – крикнул он. – Когда поставите машину в гараж, помогите-ка хозяйке накрыть на стол! А сейчас, господа, пройдём ко мне в кабинет, так как я безотлагательно хочу сделать вам весьма важное сообщение.