Наутро, как только я открываю глаза, в голове проносится: «Черт возьми, я разрушил отношения родителей!» Но я пока никуда не исчез. Ощупываю свои руки, тело, лицо. Да, я по-прежнему жив. Как такое возможно? Беру айфон, лежащий на краю кровати. На экране высвечивается «06:07». Еще слишком рано.
Я смутно помню, как вчера пригласил Эммануэля Леблана на праздник. По идее, папа оказался вне игры, и мама теперь может жить так, как ей хочется. Вот только вокруг меня все осталось неизменным. Та же комната. Тот же дом. Даже проклятый постер «Рокки–3» висит на том же месте. А ведь я никак не мог посмотреть этот фильм с отцом!
Что же это, судьба? Невозможность изменить прошлое? Все придумано заранее, и от своего жребия не уйти? От этой мысли я впадаю в оцепенение.
Чтобы знать наверняка, я решаю прокрутить в голове все вчерашние события. Что я сделал, позвоним Эммануэлю? Рухнул на мамину детскую кровать. Поставил кассету Джорджа Майкла – альбом «Faith» – и лежал так час или два. Когда в кассетнике кончалась пленка, автоматически начинала играть запись с другой стороны.
Затем я вернулся в гостиную к бабушке, читавшей газету. Мы поговорили, пообедали, провели какое-то время вместе. Когда я снова поднялся к себе, мне показалось, что на улице уже темно. Но может быть, дело было во мне. Как будто внутри расползся непроходящий мрак.
Я подошел к окну, открыл его и впустил в комнату весенний воздух. Фонари не горели, и только луна заливала все далеким светом. Перекинув ноги через подоконник, я спустился по водосточной трубе. Не хотел, чтобы бабушка с дедом меня заметили. Да и строить из себя Человека-паука мне тоже понравилось.
Оказавшись на улице, я выскользнул за садовую калитку и пошел в сторону небольшого парка. Не было слышно ни звука. Вокруг не было ни души. Ни прохожих, ни машин. Вальми спал.
Я подошел к розарию и сорвал красно-розовый цветок с лепестками в белую крапинку. Вдохнул его аромат. Нежный, опьяняющий, мускусный.
Вернувшись домой, я оставил розу на мамином столе. Розу из отделенного тридцатью годами будущего – в знак благодарности. Я лег и заснул, размышляя, о чем подумает мама, когда завтра утром вернется в свое подростковое тело и увидит среди своих вещей этот цветок.
Этот подарок из другого времени.
Вот что вертится у меня в мозгу, пока я разглядываю в тишине, как первые солнечные лучи начинают двигаться по стенам. Снизу, из столовой, доносится множество приглушенных звуков. На стол поставили чашку, закипела вода для кофе, зашуршала какая-то обертка или пачка печенья. «Собирается на работу», – думаю я.
В семь часов мама уйдет. Не медля ни секунды, я выпрыгиваю из кровати, натягиваю футболку и джинсы и кубарем скатываюсь по лестнице в маленькую комнату, залитую солнцем.
– Лео? Как-то ты рано сегодня!
Мама мне рада и, может, немного удивлена. Мы крайне редко бываем вместе по утрам. Обычно видим друг друга мельком. Мама часто оставляет мне записку под магнитиком на холодильнике, и я пишу ответ, который она прочтет вечером после работы.
При виде мамы мне становится не по себе. Еще вчера она была полной жизни и надежд девушкой, у которой все стены в комнате увешаны мечтами. Мне очень горько, но я этого не показываю. Мама замазала круги под глазами. Она уже оделась, и мне хочется ее обнять.
– Да, решил встать пораньше, – непринужденно отзываюсь я. – Сделать тебе чай?
Не дожидаясь ответа, я встаю, беру чайник и упаковку пакетиков «Эрл Грей» из шкафчика над холодильником. Я поворачиваюсь к маме спиной, но знаю, что она неотрывно смотрит на меня.
Когда я подхожу к столу и наливаю в чашку дымящуюся воду, мама ласково улыбается мне.
– Спасибо, – произносит она радостным голосом, словно никто не ухаживал за ней уже много лет.
Так оно, наверное, и есть.
Я снова сажусь и как ни в чем не бывало спрашиваю:
– Ты хорошо знала Джессику Стейн?
Мама поднимает на меня недоуменный взгляд. Сперва она молчит. Затем, после недолгих раздумий, спрашивает в ответ:
– А тебе зачем?
– Да так. Скоро же школьный праздник. Джессику будут вспоминать, говорить какие-то речи. У нас по всему лицею висят ее фотографии…
Я стараюсь вести себя естественно, словно этот безобидный разговор ничего не значит, но чувствую, как у меня сжимается горло, как будто чья-то невидимая рука пытается меня заткнуть. Глядя куда-то вдаль, мама делает глоток.
– Нет, не то чтобы, – говорит она. – Мы… Мы с ней почти не общались.
Я вспоминаю фотографию «Лучшие подруги навсегда», стоявшую на полке в маминой комнате. Это неправильно, но я не отступаю. Мне нужно все прояснить.
– Вы ведь учились в одной параллели? Ты была на той дискотеке? Когда Джессику убили?
Теперь в мамином взгляде появляется раздражение.
– Послушай, Лео… Я знала ее очень плохо. Можно сказать, шапочно. Такой ответ тебя устроит?
Мама хочет, чтобы ее оставили в покое. Я молча киваю, глядя, как она снова отпивает чай. Словно хочет спрятаться за чашкой. Замуроваться в фарфор. И тоже исчезнуть, как Джессика.
Утро в школе проходит отлично. На перемене я встречаю в коридоре Белинду, которая скоромно улыбается мне. Она несет большую стопку книг и идет, опустив глаза. Проходя мимо, я говорю:
– До вечера!
– Д-да, – вполголоса отвечает она, словно это секрет.
Затем, прибавив шагу, сворачивает в коридор, ведущий в другое крыло.
Как странно. Я не очень-то соскучился по видеосалону и костюму эльфа, но мне радостно от того, что я увижу Белинду.
В полдень я нехотя отправляюсь в кабинет 112. Сейчас у меня «Группа философских размышлений и подготовки к заключительному классу».
Сегодня я прихожу вовремя. Месье Жером встречает меня широкой – несколько глуповатой – блаженной улыбкой, из-за которой становится похож на командира скаутов. Как будто сегодня на уроке мы будем жарить маршмеллоу и петь песни.
В классе по разным углам уже расселись несколько учеников: Кевин в кепке, Анисса с первого ряда, которая прямо сейчас красит ногти, двое хихикающих девушек в центре кабинета. Я прохожу мимо парт и сажусь на свое место в дальнем ряду у окна.
Снимаю рюкзак и достаю тетрадку. Месье Жером по очереди смотрит на собравшихся, давая понять, что перед началом урока нужна полная тишина. Улыбка не сходит с его лица.
– Что ж. Мы продолжим размышлять. О свободе.
Ожидая реакции, месье Жером обводит класс взглядом и продолжает:
– Кто-нибудь из вас. Уже думал. Чем хочет заниматься в будущем?
Никто не отвечает, хотя тут и там раздаются перешептывания. Девушки, сидящие в центре, начинают приглушенно хихикать.
Месье Жером меряет кабинет шагами, видимо, надеясь, что кто-нибудь соизволит взять слово. Приблизившись к моей парте, он пристально смотрит на меня. Я чувствую, что мне не отвертеться.
Интуиция меня не подводит.
– Лео, – торжествующе произносит месье Жером. – Что скажешь?
– Э-э…
Конечно же, я думал, чем займусь после лицея. Но должен признаться, эти размышления ни к чему не привели. Каждую первую субботу месяца у нас в школе проходит что-то вроде дня открытых дверей, когда ученики могут пообщаться, завязать знакомства, «сделать все, чтобы иметь четкое представление о последующих ступенях образования и своем профессиональном будущем» (так выразился директор). Меня не привлек ни один из предложенных вариантов. Я не то чтобы выдающийся ученик. И у меня нет особого желания думать о будущем. Мне и с прошлым хватает забот. А тут еще будущее…
– Э-э… – снова тяну я, а месье Жером и остальные ученики ошеломленно смотрят на меня.
– Ты можешь делать со своей жизнью. Все что захочешь. Верно?
Эти слова на секунду повисают в воздухе – мой мозг отказывается их воспринимать. «Делать что захочу»? Так ли это на самом деле?
– Не совсем, – вдруг отвечаю я.
Я и сам удивился, что эти слова вылетели у меня изо рта, но как ни в чем не бывало продолжаю:
– Например, я не смогу стать профессиональным спортсменом. У меня нет для этого достаточной подготовки. Как-то так.
– Ха-ха! – усмехается месье Жером. – Значит, ты считаешь. Что все предопределено. Что мы можем делать. Только то, что нам доступно.
– Ну да, – говорю я. – Если я захочу учиться дальше после школы, мне придется уехать из Вальми. Тогда родители должны будут оплачивать мне квартиру в другом городе. А как быть, если у них нет на это денег?
Месье Жером понимающе кивает. Повернувшись к классу, он принимается громко объяснять:
– Лео считает, что наши жизни предопределены заранее. В зависимости от наших физических и умственных способностей. И в зависимости от нашего социального статуса. От места рождения. От общества, в котором мы живем. Он думает, что все предрешено. Заранее.
Класс начинает шушукаться. Кевин согласно кивает головой в кепке. Анисса, кажется, сомневается чуть больше. Сидящий рядом с ней парень поднимает руку и тихо спрашивает:
– Это что-то вроде судьбы?
Месье Жером поворачивается к доске и пишет большими буквам: «СУДЬБА».
– Да, именно, – отвечает он. – Лео верит в судьбу.
Я никак не реагирую на сказанное. Слово «судьба» звучит как-то странно. Но ведь вчера я как раз с ней и столкнулся. Когда безуспешно попытался изменить мамину жизнь. Через тридцать лет она оказалась в той же точке. Как будто все было придумано давным-давно.
Руку поднимает одна из хохотушек.
– В арабском есть специальное слово. Мектуб. Говорят, что от мектуб не уйдешь.
Ее соседка опять заливается смехом, закрыв лицо рукавом. Месье Жером встречает эту реплику улыбкой.
– Но в таком случае, – говорит он. – Свободны ли мы по-настоящему?
Все молчат. Месье Жером вглядывается в наши лица.
– Я чувствую, что свободен. Что могу делать что угодно. Захочу – выйду из класса. Или выпрыгну в окно. Я могу это сделать. Свобода – это не только концепт. Это ощущение. То, что все мы можем испытать и познать. В течение жизни.
Кевин снова кивает. Он явно погружен в глубокую задумчивость. Или просто заснул, не знаю.
– Однако, – развивает мысль месье Жером. – Если все предрешено. То ни один человек не свободен. Есть здесь какое-то противоречие, правда? Если кто-то – Бог, Яхве, Аллах, не важно – заранее определил мою судьбу. То как быть с моим ощущением. С тем, что я чувствую. Внутри? Со свободой. Моей свободой!
Последнюю фразу он произносит очень пылко. Затем снова поворачивается к доске и выводит: «СВОБОДА ВОЛИ».
– Это противоречие называют. Спором о свободе воли.
Я записываю эти слова на подкорку. Свобода воли. У меня в голове множатся вопросы: можно ли избежать своей судьбы? Можем ли мы свободно менять ход событий? Или напротив – и в это мне верится все больше – мы вообще не обладаем никакой свободой?
В эту минуту у меня перед глазами возникает лицо Джессики Стейн. От ее головы исходит сияние, как у святой или богини. Но ей суждено умереть. Смогу ли я изменить ее участь? Может быть, для этого – чтобы предотвратить убийство – мектуб забрасывает меня в чужие тела?
У меня внутри все сжимается от тревоги.
Сегодня вторник.
Осталось меньше недели, чтобы во всем разобраться.
Урок истории отменили, и после обеда я решаю пойти в школьный архив. Он расположен в небольшом отдельном крыле, в стороне от других кабинетов. Я вхожу в архив через большие стеклянные двери, возле которых расставлены витрины. В одной из них лежит журнал с фотографией школьников, под которой значится: «Каково это – быть подростком сегодня?»
Я бы тоже мог задаться этим вопросом. Но по опыту я знаю, что за тридцать лет жизнь подростка почти не изменилась. Я думаю о Даниэле Маркюзо с его лишними килограммами, о заикающейся Элиз Броссолетт, о Капюсин Шошуан, на которую ежедневно давят семья и общество. А ведь есть еще моя простодушная мама. Все подростки по сути чем-то похожи друг на друга, хотя каждый несчастен по-своему.
Я подхожу к столу заведующей архивом – почти все ученики называют ее «архивисточкой», – которая смотрит на меня поверх очков-половинок. По возрасту она ближе к пенсионерам, чем к подросткам, и в лице ее сквозит недовольство, словно она мучается от усталости и от запора одновременно. Я не совсем понимаю, что такого утомительного в работе школьного архивиста, но виду не подаю. Я с улыбкой жду, пока она спросит, что мне нужно. Она задает этот вопрос на удивление ласковым голосом, который никак не вяжется со строгим выражением ее лица.
– Хотел посмотреть архивные документы, – отвечаю я. – Мне нужен альбом за 1988 год. Пожалуйста.
Каждый год лицей Марсель-Бьялу издает альбом с фотографиями учеников, их именами и выдающимися достижениями. Недавно такой чести удостоился Арески:
Арески Табиб
Неисправимый игроман, будущий звездный шеф
В 2018 г. победитель турнира по игре «Street Fighter»
Я очень обрадовался за друга, но, должен признаться, немного завидовал ему: под моим именем ничего написано не было.
Архивисточка со скрипом (не знаю, скрипит ли она сама или ржавый стул под ней) встает и уходит в закрытую комнату, где хранится архив. Я слышу, как она вытаскивает несколько коробок, придвигает табурет, садится, вздыхает, встает, вздыхает, что-то бормочет, снова вздыхает и победно вскрикивает. Через пять с лишним минут она наконец выходит из комнаты и бросает на меня довольно суровый взгляд. Как Рэмбо, вернувшийся из Вьетнама.
– Вот, пожалуйста! – говорит архивисточка, покашливая.
Она протягивает мне альбом в красной кожаной обложке, на которой большими буквами напечатано:
Лицей Марсель-Бьялу
Вальми-сюр-Лак
1987–1988 учебный год
Архивисточка смотрит на меня недоверчиво, как будто я замышляю недоброе. С улыбкой поблагодарив ее, я вырываю альбом у нее из рук.
Усевшись за ближайший к окну стол, я осторожно открываю толстую красную книгу. Мне кажется, что я держу в руках кусочек истории. Предмет прямиком из рокового 1988 года, который был для меня далеким прошлым, но, по всей видимости, еще не до конца раскрыл свои секреты.
Я медленно перелистываю страницы. Сперва вступительное слово директора, затем предисловие некой Дианы Мерсье, главного редактора школьной газеты. Далее следуют страницы с фотографиями: черно-белые квадратные портреты, сгруппированные по классам. Вторые, первые и наконец выпускные. Большинство учеников улыбаются. Другие – особенно второклассники – корчат странные гримасы.
Я бездумно листаю альбом, пока не оказываюсь на странице первого «Б». Здесь точно такие же фотографии: причесанные, опрятные, улыбающиеся ученики. Я сразу же узнаю Даниэля Маркюзо, немного печального щекастого парня. Нахожу красивое точеное лицо Капюсин Шошуан. Здесь есть и Элиз Броссолетт в толстенных очках. На следующей странице я оказываюсь под прицелом гипнотического взгляда Марка-Оливье Кастена, холодного манящего взгляда рептилии, от которого мне становится не по себе.
Спешно перевернув страницу, я нахожу мамин портрет. Она выглядит немного потерянной, но все же радостной. Красиво уложенные волосы прихвачены ободком, в котором мама похожа на очень послушную и примерную девочку. А рядом – легендарная фотография Джессики Стейн, которая развешана на всех школьных и городских стенах. Святая мадонна из Вальми-сюр-Лак.
Джессика Стейн
Королева бала в 1987 г.
Глава школьного клуба гимнастики
Под маминой фотографией пусто. Подписано только имя.
Я разглядываю двух девушек, которые так отличаются друг от друга: блондинку и брюнетку. Первая светится от радости, а вторая улыбается не так уверенно, словно уже начала в чем-то сомневаться.
Я продолжаю знакомство с ребятами из 1988 года. Смотрю на их улыбки и невероятные прически, рассеянно листая альбом. У меня в голове саундтреком крутится олдскульная песня Ким Уайлд «Kids in America».
Портреты перемежаются групповыми снимками. На них запечатлены школьные поездки, спортивные соревнования, концерты – в общем, все важные события учебного года. Одна из фотографий сделана на берегу озера. Несколько парней и девушек дурачатся на песке. Один из парней брызгает хохочущих друзей из водного пистолета. Светит яркое солнце. Все герои снимка излучают чистую, незамутненную радость. Они могут позволить себе ни о чем не волноваться.
Последняя часть альбома – около тридцати страниц – целиком посвящена празднику в честь окончания учебного года. Я с опаской листаю черно-белые фотографии. Последние мгновения последнего вечера в жизни Джессики Стейн. Какая тайна кроется за ними?
Весь спортивный зал украсили к празднику. С потолка свисает большой диско-шар, а в глубине у гандбольных ворот виднеется небольшой помост. На некоторых снимках видны развешанные по стенам гирлянды. Поперек зала растянули транспарант с надписью «Марсель-Бьялу 1988». На столах под скалодромом расставлено угощение. Вокруг толпится группка учеников. Остальные танцуют в обнимку на импровизированном танцполе. У всех сосредоточенный, но в то же время беззаботный вид. Где-то среди них должна быть Джессика. Я тщетно пытаюсь ее найти.
В низу страницы подписано: «Автор фото: Д. М.»
Даниэль Маркюзо.
Я переворачиваю страницы ежегодника: улыбки, натянутый смех, кривляния. Может, убийца Джессики Стейн проник сюда, смешавшись с толпой незнакомцев? По спине пробегает холодок. А что, если на этих фотографиях запечатлено больше, чем кажется? Что, если разгадка у меня прямо перед глазами?
Постепенно в моем в сознании укрепляется одна мысль: если я хочу узнать правду, нужно достать остальные снимки.
Да.
Я должен разыскать Даниэля Маркюзо.
В видеосалон я прихожу к семи вечера. Пока я несусь за кассу, Белинда лениво машет мне. На ней легкое платье с разноцветными оборками, а волосах заколка в виде звездочки. Губы мерцают, будто она подкрасила их блеском. Весь образ очень подходит Белинде: есть в нем что-то чудно́е и слегка вызывающее. По телевизору над прилавком идет первый фильм с Фредди Крюгером – «Кошмар на улице Вязов».
– Все хорошо? – спрашивает Белинда, наклонив голову в мою сторону.
Она словно что-то подозревает, но виду не подает.
– Да. Устал немного. Но все в порядке.
Большую часть дня я провел в зале, отрабатывая комбинации ударов. С каждым разом получается все лучше. Еще не Сталлоне в «Рокки–3», но уже близко. После тренировки я сходил в душ, но все равно чувствую себя потным. Это заметил даже Бобби, когда я выходил из зала.
– Ну и запашок от тебя, парень! Да ты, черт возьми, воняешь!
– Знаю, Бобби, – вздохнул я. – Это моя изюминка. Как твоя татуировка с драконом на груди.
– Сравнил тоже, – только и ответил Бобби, взмахнув метлой.
Белинда расплывается в полной доброты и понимания улыбке.
– Крепись, Лео. Еще неделя, и все закончится.
Она, конечно, имеет в виду, что больше не будет уроков. Нас еще ждет экзамен по французскому, но это уже, считай, летние каникулы. Каникулы! Но я не могу перестать думать о Джессике Стейн. «Еще неделя, и все закончится». От этих слов у меня стынет кровь. Я заставляю себя улыбнуться в ответ.
Белинда принимается размахивать эльфовским колпаком и весело произносит:
– Хватит кукситься. Сейчас ведь Рождество!
В одиннадцатом часу мы опускаем на двери металлическую штору. Я предлагаю Белинде проводить ее, и она соглашается, стараясь скрыть довольное выражение лица. Мы молча бредем по улицам Вальми. Солнце только начинает садиться за горизонт, окрасив небо в темно-розовый. Мы проходим мимо булочной, строительного магазина, почты и оказываемся у городского стадиона.
Футбольное поле и площадка для регби – сотни квадратных метров, пахнущих свежей травой, в которой живут тысячи лягушек. Летними ночами их хриплое пение иногда слышно на другом конце города. Они приходят сюда от озера в поисках тепла. Вокруг поля рядами высажены высокие деревья, которые колышутся на ветру. Задрав голову, я замечаю на небе первые звезды. Белинда тоже устремляет взгляд вверх. Ее лицо под ночным небосводом озаряет странный свет. Свет, который, кажется, льется изнутри. Повернувшись ко мне, Белинда чуть заметно улыбается. У нее блестят губы, и я чувствую, как во мне что-то легонько трепещет. Мы ступаем на поле и проходим через белые линии, прочерченные по периметру.
Мне вдруг хочется лечь на траву и насладиться этим вечером.
– Что скажешь? – спрашиваю я Белинду, показав на безупречно подстриженную траву.
Белинда молча кивает и садится посреди поля. Вокруг нас завеса из деревьев. Мы одни в целом мире. Я вытаскиваю из рюкзака спортивную форму и сворачиваю ее в комок вместо подушки. Прошептав «спасибо», Белинда ложится на травяной ковер. Я бросаю на нее быстрый взгляд. Волосы рассыпались солнечными лучами, а улыбка согревает мне сердце.
– Тебе не холодно?
Белинда качает головой и поднимает глаза к небу. Розовые краски исчезли, вокруг запели сверчки. В воздухе витает терпкий волнующий запах. Запах озера, что находится в нескольких сотнях метров.
Я тоже ложусь и начинаю смотреть, как над нами одна за другой зажигаются звезды. Как фонарики в парке аттракционов. Доносящиеся до нас городские звуки – шум отъезжающей машины, треск мопеда – кажутся глухими, точно раздаются в другом пространственно-временном измерении.
– Как красиво, – медленно произносит Белинда. – Рождение ночи – мой любимый момент.
Белинда тянет за ремешок сумки, чтобы придвинуть ее в себе. На траву выпадает блокнот. Нелинованный, в синей обложке.
Не думая, я хватаю его и открываю на первой странице. Там друг к другу лепятся карандашные зарисовки. Лица, тела, глаза. Очень похоже на этюды художника, на подготовительные эскизы. Такая четкость линий, простота выражений на лицах и одновременно сложность эмоций напоминает мне что-то из японской манги. Многие рисунки – настоящие небольшие скетчи. Как будто раскадровка для фильма. Я узнаю фасады местных зданий, витрины магазинов.
Поворачиваюсь к Белинде и пристально смотрю на нее. Она по-прежнему разглядывает небо и не видит меня.
– Не знал, что ты рисуешь, – почти шепотом говорю я, чтобы не напугать Белинду.
Она резко оборачивается в мою сторону. Заметив у меня в руках свой блокнот, вырывает его и спешно убирает в сумку.
– Да это так… – отвечает Белинда, прищурив глаза. – Ничего особенного. Просто… ерунда.
– Нет-нет, у тебя талант.
Белинда молча смотрит на меня. На очень короткое мгновение мне чудится, будто у нее в глазах вспыхивают огоньки. Белинда отводит взгляд и уходит в свои мысли – она словно прячется в ракушку, которая захлопывается от соприкосновения с воздухом. На лице у Белинды в знак безмолвной благодарности появляется натянутая улыбка.
– Что с тобой? – спрашиваю я угрюмую Белинду.
Она не отвечает. Не хочу ее донимать – но и отступать я тоже не намерен.
– Ты могла бы всерьез заняться комиксами, – твердо говорю я. – Или кино. Уверен, из тебя получился бы отличный режиссер. Единственный в мире человек, который может снять мюзикл с зомби.
Белинда прыскает со смеху, но тут же спохватывается.
– Пф-ф… Что еще придумаешь? – В ее голосе слышится досада.
– Да точно тебе говорю. У тебя все для этого есть: талант, воображение и небольшая сумасшедшинка. Черт, Белинда, посмотри на себя. Ты ни на кого не похожа. Ты оригинальна, уникальна. Не то что я. Самый обычный парень. Меня можно спутать с первым встречным. Но вот в тебе есть нечто особенное.
Я снова пытаюсь завладеть блокнотом, но Белинда крепче сжимает ремешок сумки. Стемнело, но я чувствую, как у нее мрачнеет лицо. Наконец она вздыхает:
– Из нашего захолустья не так просто выбраться.
Я оглядываюсь вокруг. Под ночным небом образцовая лужайка городского стадиона Вальми-сюр-Лак переливается тысячей зеленых отблесков. Меня вдруг охватывает странное чувство. Непонятное ощущение, как будто кровь резко прилила к животу и мозгу, неприятное напряжение вперемешку с легкой грустью. Как жить, если родился в Вальми-сюр-Лак? На что можно рассчитывать, кроме безработицы или должности продавщицы в обувном магазине? И это наша судьба? И это таит в себе манящее будущее, которое лживо сулило нам свободу?
Белинда снова вздыхает. Мне очень жаль, что все так печально. Но я не могу смотреть на происходящее другими глазами. Белинда поворачивается ко мне, и я впервые замечаю маленькую родинку в уголке ее губ.
– Топ-пять лучших фильмов о судьбе? – с улыбкой спрашиваю я.
Белинда заходится смехом.
– Легкотня… «Реквием по мечте», «Господин Никто», «Вечное сияние чистого разума», «Девушки из Рошфора».
– Нужен еще один.
– Ну конечно же… «Донни Дарко»!
Мои губы растягиваются в горькой улыбке, и почему-то я начинаю медленно придвигаться к Белинде. Вокруг нас, под слабым, мягким и чистым светом звезд, отовсюду брызжет лето. Пение сверчков, аромат стриженой травы, близость каникул – все смешалось.
Пронзительно посмотрев мне прямо в глаза, Белинда садится. Я следую ее примеру, и наши плечи почти соприкасаются.
– У тебя никогда не было ощущения, что ты заключенный? – прерывистым голосом спрашивает Белинда.
Раньше я об этом не особо задумывался. Я не то чтобы сильно страдал и не считал Вальми тюрьмой.
– Очень трудно жить, – добавляет Белинда, – когда у тебя есть мечты.
И как только она произносит эти слова, ночь как будто раскалывается надвое от оглушительно рокочущего скутера.
Почти целый час мы лежим на траве, болтая обо всем и ни о чем. Постепенно лужайка становится влажной, а трескотня насекомых усиливается. Белинда рассказывает о своей любви к кино: ей хотелось бы переехать в Париж и учиться в специализированной школе. Я настаиваю, что она просто обязана попробовать поступить. В ответ Белинда лишь машет рукой и закатывает глаза. Но я замечаю в ее взгляде искру решимости. Мимолетное движение мысли, которое придает уверенности и заставляет втайне задаться вопросом: «Думаешь, у меня получится?»
В глубине души я завидую Белинде. Не потому, что у нее есть страсть или талант, а потому, что у нее есть мечта. Сейчас она, возможно, кажется невыполнимой, но это лучше, чем ничего.
Мы молчим еще несколько минут, наслаждаясь моментом, как вдруг я слышу у себя за спиной приглушенные травой шаги. Земля начинает слегка колебаться. Я всматриваюсь в темноту, туда, где озеро. Сперва ничего не видно. Затем появляются два силуэта, которые становятся все отчетливее. Они идут нетвердой походкой. Лиц я рассмотреть не могу, но понимаю, что это парень с девушкой. Прижавшись друг к другу, они шепчут слова, которых мне не разобрать.
Девушка обнимает парня за талию. Тот наклоняется и, кажется, хочет зарыться лицом в ее шею. Время от времени от парочки в странной позе долетают смешки. Из-за таких объятий влюбленные продвигаются вперед очень медленно.
Внезапно из-за угла стадиона выезжает машина. Белинда поворачивается ко мне.
– Что-то не так? – спрашивает она, заметив любопытство на моем лице.
Я не отвечаю. Лучи фар на какое-то время отпечатываются у меня на сетчатке. На секунду я теряю из виду влюбленных, которые уже выходят со стадиона. Их лица сразу же озаряются. Я вижу безудержную радость от того, что они здесь только вдвоем. Парень смеется на всю улицу – светлым смехом, полным уверенности и высокомерия.
Белинда вопросительно смотрит на меня. Брови над ее глазами протянулись двумя прямыми нежными линиями.
– Нет-нет, все хорошо, – выдыхаю я, словно сам в это не верю.
Снова смотрю на залитые светом лица. Я ни в чем не уверен, но…
Вообще-то нет. Уверен. Уверен в двух вещах:
1. Тот парень – Джереми Клакар.
2. Та девушка не Валентин.