Неторопливо встает солнце. За окном поет птица, и я начинаю привыкать к этому ритуалу. Медленно открыв один глаз, я начинаю изучать обстановку вокруг. Я оказался в полупустой прибранной комнате с однотонными белыми стенами. В отличие от других комнат, в которых я побывал на этой неделе, здесь на стенах ничего не висит: ни постеров, ни фоток. Я лежу в пружинной металлической кровати. Очень по-казарменному. В комнате нет ничего лишнего. Вокруг идеальный порядок, от которого мне сразу становится неуютно.
На ночном столике начинает трезвонить будильник.
Шесть утра.
Еще очень рано, и я чувствую, что все мое тело охвачено усталостью. Глаза болят, словно под веки набился песок. У меня такое чувство, будто я не спал как минимум сто лет. Я провожу по лицу ладонью и приподнимаю одеяло. На мне футболка и трусы. Никаких сомнений: сегодня я парень. Эта мысль меня почему-то успокаивает. Я не вынес бы еще один день в теле девушки.
Пока я медленно отхожу ото сна, пока мои глаза привыкают к первым солнечным лучам, а мозг – к новой обстановке, за дверью раздается грохот. Словно кто-то специально топает по полу.
– Подъем! – слышится чей-то голос.
Голос мужской: суровый, властный и очень громкий. Я непроизвольно вскакиваю, мои мышцы напрягаются, как от какого-то рефлекса. Я сажусь на край кровати и закрываю лицо руками. «Впереди еще один прекрасный день…» – проносится у меня в голове.
Я молча встаю и подхожу к платяному шкафу. На дверце изнутри висит большое зеркало. На меня смотрит мой ровесник, и я не сразу понимаю, что это и есть я, по крайней мере на сегодня. Передо мной один из дружков Марка-Оливье Кастена – один из двух парней, которые постоянно таскаются за ним, куда бы он ни шел, как личная охрана. Я узнаю это сдержанное, слегка отстраненное выражение лица. Я видел его в баре, когда проснулся в теле Даниэля Маркюзо. А потом в школьной столовой, когда был Капюсин Шошуан. Волосы у парня подстрижены очень коротко, по-армейски. Он явно в хорошей форме: намного накачаннее, чем я сам. Худой. Поджарый. С решительным взглядом.
На несколько секунд я застываю перед зеркалом. Пытаюсь найти в этом теле хоть какую-то подсказку. Словно, стоя вот так, я смогу разгадать тайну. Но ничего, конечно же, не происходит.
Повернувшись к чистейшему письменному столу, я беру школьный дневник. На первой странице значится: «Этьен Перно – Первый „Б“».
Опять этот первый «Б». Пытаюсь воскресить в памяти альбом, который листал вчера в архиве. У меня перед глазами проносятся черно-белые лица, напечатанные на наклеенных рядами бумажных квадратиках. Силюсь вспомнить, было ли среди них лицо Этьена. Напрасно, ничего не приходит на ум. Наверное, я не обратил на него внимания.
Осторожно открываю дневник, чтобы посмотреть расписание. Сегодня среда… посмотрим… всего четыре урока, из которых два – по французскому. Думаю, утро пройдет довольно быстро.
– Подъем!
Голос из коридора становится еще громче, и, после того, как громыхающие шаги приближаются к моей комнате, дверь начинается сотрясаться от резких ударов.
– Да-да, понял, иду, – раздраженно отвечаю я.
Как только я произношу эти слова, в доме наступает мертвая тишина. Дверной крючок вдруг вылетает из петли. В комнату тяжелым уверенным шагом врывается мужчина. Ему лет сорок, голова пострижена под ноль. Вид у него очень серьезный.
– Что ты сказал?!
Мужчина одет в камуфляжную майку, и я успеваю подумать, что впервые вижу такое вживую.
– Н-ничего. Сейчас приду, – бормочу я. – Прости, я хотел сказать: бегу, уже почти оделся.
Мужчина окидывает меня суровым, крайне недоверчивым взглядом, словно пытается записать происходящее, чтобы вернуться к нему попозже. Наконец он с недовольным видом кивает и выходит из комнаты, что-то бурча себе под нос.
Я облегченно вздыхаю. Атмосфера в семье Перно… скажем так… не слишком миролюбивая.
Я прихожу в школу после десятиминутного завтрака один на один с отцом Этьена. Мы поговорили о футболе, машинах и охоте. Не лучшее начало дня для меня. Когда я выходил из дома, чтобы отправиться в лицей, отец Этьена подозрительно посмотрел на меня и сказал хриплым голосом:
– Чтоб никаких глупостей, понял?
Я промямлил что-то в знак согласия и выскочил на улицу. Из всего увиденного я сделал вывод, что матери Этьена в доме не было. Умерла? Ушла к другому? Не знаю. В любом случае ни на стенах, ни на полках я не заметил ее фотографий.
Да и вообще единственным украшением в доме служит календарь «Плейбой 1988», висящий при входе на кухню.
Обстановка в лицее накаленная. Я чувствую, как от разбившихся на группки учеников исходит лихорадочное нетерпение. Приближается праздник в честь окончания учебного года.
Мне не очень комфортно в белой футболке и узких джинсах – другой одежды я не нашел. Я пытаюсь не привлекать внимания, но вдруг меня окликают:
– Этьен! Эй, Этьен!
Стоящий слева от меня Марк-Оливье Кастен энергично машет руками. Рядом с ним, как обычно, охранник № 2. Я нехотя приближаюсь к парням, понимая, что так поступил бы Этьен и что прямо сейчас у меня не то чтобы есть выбор. По дороге я пытаюсь напустить на себя беззаботный вид. Типа все отлично, все под контролем.
А на школьном дворе тем временем царит привычная суета. Ученики разошлись по строго определенным компаниям, которые почти никогда не пересекаются. Популярные девушки. Лузеры. Плохие парни. Сегодня я отношусь к последним. Стараюсь идти вразвалку, как настоящий бунтарь.
Я разглядываю лица встречных учеников. Кто-то смотрит на меня в ответ. Кто-то не замечает. Я пробираюсь мимо силуэтов, освещенных ярким – хоть и утренним – июньским солнцем.
Наконец подхожу к Марку-Оливье. Жму ему руку и непринужденно спрашиваю: «Как жизнь?» Тот выдает что-то, больше похожее на хрюканье, чем на слова, и чиркает по ладони спичкой.
– Тони, дай сигу.
Антуан – «Тони» – достает из кармана джинсовой куртки пачку Marlboro.
– Здесь разве можно курить? – спрашиваю я.
Марко оторопело смотрит на меня, будто в жизни не слышал более дурацкого вопроса. На секунду в его глазах вспыхивает недобрый огонек. Я вспоминаю, как неуютно мне было тогда, в теле Капюсин Шошуан. Глядя Марко прямо в глаза, я думаю: «Я знаю твой секрет». И, прокручивая в голове невысказанные слова, понимаю, что за этим холодным бесстрастным лицом могут скрываться и другие постыдные тайны.
Марк-Оливье отворачивается, качает головой и показывает подбородком на неповоротливую фигуру в десятке метров от нас.
– Гляньте на этих придурков!
Я без труда узнаю Даниэля Маркюзо. Он по привычке держится в стороне от остальных школьников – в дальнем углу двора. Но мое сердце наполняется радостью, когда я вижу, что он там не один. Рядом с ним топчется девушка, которая с каждым движением оказывается чуть ближе. Элиз Броссолетт деликатно и терпеливо пытается установить физический контакт с Даниэлем Маркюзо. Происходит это с поразительной медленностью. Как будто смотришь документалку про любовную жизнь улиток или следишь за приземлением ракеты на неизведанную планету. Я представляю миллиарды клеточных перемещений, которые, должно быть, незримо происходят в телах Даниэля и Элиз.
Меня охватывает благостное чувство, когда я понимаю, что в какой-то мере поспособствовал этому сближению. А вдруг это начало большой любви, кто знает?
Скорчив насмешливую мину, Марк-Оливье Кастен прочищает горло и сплевывает на землю. Я вижу, что за маской высокомерия и язвительности кроется невыразимая ненависть. Словно ему просто невыносимо находиться в одном месте с Даниэлем Маркюзо и Элиз Броссолетт.
– Тьфу ты черт, Маркюзо и Броссолетт! – цедит Марк-Оливье сквозь зубы. – Меня сейчас стошнит!
Выпустив последнее облачко дыма, он сминает сигарету носком ботинка – это движение он, наверное повторял тысячу раз. Тони, сморщившись от отвращения, поступает точно так же.
– Пойдем, пацаны, – говорит Марк-Оливье.
Я тут же отлепляюсь от стены, к которой прислонялся. Марк-Оливье вышагивает первым, и я сразу узнаю эту уверенную, но в то же время расслабленную походку: плечи расправлены, подошвы «мартинсов» каждый раз глухо ударяются о землю. Он, наверное, перенял эти манеры плохого парня из клипов Aerosmith или какой-нибудь другой модной в 1988 году группы.
Я с горем пополам пытаюсь повторять движения Марка-Оливье. Идущий рядом Тони бросает на меня ироничный взгляд. Ничего не поделаешь: мы лучшие друзья самого крутого парня во всей школе.
Мы подходим к главному зданию. Уже почти девять. Скоро начнутся уроки.
Впервые в жизни эта мысль действует на меня успокаивающе. Наконец-то. Скоро начнутся уроки.
Все утро я молча сижу в конце класса. Кажется, учителя уже давно отказались от идеи задавать Этьену вопросы, и мне это на руку. Когда звонит звонок с последнего урока – на часах полдень, – я чувствую себя потерянным. Мне хочется лечь, заснуть и вернуться в свое тело, в свое время, в свою жизнь.
У дверей кабинета ко мне подходит Джессика Стейн и легонько хлопает меня по плечу.
– Все в порядке, Тити? Ты как будто сам не свой.
– Да, да, все хорошо, – бубню я.
Джессика обводит меня дружеским, приветливым, открытым взглядом. Полная противоположность того, что я видел несколько дней назад, будучи в теле Даниэля Маркюзо. Поразительно, как сильно могут меняться люди в зависимости от того, под каким углом на них смотришь. Полагаю, дело в точке зрения и в мнении о себе и окружающих.
Одарив меня обольстительной улыбкой, обнажившей идеально ровные белые зубы, Джессика исчезает в толпе учеников, спешащих в столовую. В эту секунду у меня в голове начинает реветь тревожная сирена, и я понимаю, что нужно действовать. Сейчас же! Я со всех ног бросаюсь за Джессикой и, преодолев кишащий рюкзаками и кепками коридор, хватаю ее за руку.
– Джессика!
Она оборачивается и с любопытством смотрит на меня. Она один в один похожа на собственный портрет, который я знаю наизусть и который через тридцать лет будет висеть на каждой городской стене.
– Да? Что такое? – спрашивает Джессика.
Внезапно я осознаю, что мне нечего сказать. У меня нет никакого плана.
– Э-э… Хотел поговорить по поводу праздника…
– Школьного праздника?
– Да, именно. Понимаешь, я думаю, нам лучше туда не ходить. Это же полный отстой. Для лузеров.
На мгновение Джессика замирает, а затем ее верхняя губа приподнимается в ласковой улыбке.
– Что ты, Тити! – произносит она так, словно разговаривает с больным котенком. – Ты так говоришь, потому что тебе не с кем пойти? Ты предлагал Капюсин?
– Нет, не в этом дело… Просто… А что, если… Что, если мы займемся чем-нибудь другим?
Негромко усмехнувшись, Джессика вытягивает руки и на пару секунд прижимает меня к себе. Чувство тревоги по-прежнему со мной, теперь осело на дне желудка. Но оказавшись так близко к Джессике Стейн, к ее длинным светлым волосам и лицу, вдохнув ее аромат, я испытываю совсем другие ощущения. Мое тело пронзает желание.
– Ну ладно тебе, не переживай, – наконец говорит Джессика. – Я спрошу Капюсин, пойдет ли она с тобой.
Она нежно проводит ладонью по моей щеке, словно хочет смахнуть несуществующую слезу. От этого прикосновения меня пробирает дрожь.
– И не забудь, что сегодня днем встречаемся на озере!
– А, да, на озере… э-э… я…
– Ну все, до скорого!
Последние слова Джессика произносит, когда поток учеников уже уносит ее к выходу. Меня толкают и пихают рюкзаками и плечами, но я не обращаю никакого внимания. Джессика оборачивается, чтобы помахать мне издалека, и окончательно исчезает среди незнакомых тел.
Семнадцатилетних тел, которые тоже наверняка содрогаются от желания и страха.
Пообедав с отцом Этьена – теперь становится понятно, что он бывший военный, который работает в старой автомастерской, где половину жалованья выдают в конвертах, – я надеваю шорты с гавайским принтом, которые нашел в комоде, вешаю на шею полотенце и решаюсь пойти на озеро. Я иду туда не по своей воле. Мной движет мысль о том, что я должен как угодно отговорить Джессику идти на праздник. А для этого есть только один способ: я должен провести с ней рядом как можно больше времени.
Размышляя о стратегиях, которые можно было бы применить, я подхожу к входной двери. Отец Этьена бросает, дохнув на меня легким перегаром: «Чтоб был дома вовремя, понял?» Я молча киваю и выбегаю на раскаленную улицу Вальми.
Озеро находится примерно в пятистах метрах от центра города. Мне не очень удобно идти, потому что пару старых красных конверсов я надел без носков. Я прохожу по бульвару Вильмен, где красуются афиши кинотеатра. «Надо будет как-нибудь посмотреть „Крокодила Данди–2“», – думаю я.
Передо мной рысцой пробегает парень в кислотных спортивках, а я, отдаляясь от центра Вальми, сворачиваю с бульвара на соседнюю улицу. Домов вокруг становится все меньше. Исчезают тротуары, улицы сменяются грунтовкой.
Проходя мимо городского стадиона – того самого, где тридцать лет спустя мы будем лежать вместе с Белиндой, – я вспоминаю о вчерашнем: как Джереми Клакар, светясь похотливой радостью, обнимался с неизвестной девушкой. Внутри у меня все клокочет от гнева. Но я не совсем понимаю почему. Валентин ведь сама меня бросила. Я должен быть счастлив, что ее тоже предали. Но меня переполняют совсем другие чувства. Скорее грусть, чем удовольствие.
Разобраться в любовных историях очень непросто. Такое ощущение, что жизнь – нескончаемая череда разочарований и провалов. Как будто мы обречены бегать друг за другом, безуспешно пытаясь друг друга понять. Неужели все так живут? Неужели с этим ничего нельзя сделать? Сражаться, бороться, сопротивляться?
Не знаю.
Обогнув стадион, я сворачиваю в сосновый бор, растущий на берегу озера. Меня сразу же окутывает тишина и запах подлеска. На меня свежим облаком ложится тень – настоящее блаженство в это время суток. Я снимаю кепку Chicago Bulls (в 1988 году все еще фанатеют от Майкла Джордана) и тыльной стороной ладони вытираю пот со лба. У меня над головой раздается сорочий стрекот, а затем – шум крыльев. Чуть издали слышатся голоса, смех, играющая по радио песня «Jump» группы Van Halen, звуки брызг и прыжков в воду. Видимо, сегодня днем на озере решили встретиться чуть ли не все жители Вальми.
Я все так же иду среди сосен и летних ароматов. Под ногами хрустят иголки и шишки. Здесь – точнее, здесь, но через тридцать лет – я впервые поцелую девушку. В тот день Валентин назначила мне тайное свидание. Мы прятались за деревьями, чтобы нас никто не увидел. Я так сильно волновался, что почти ничего не говорил. И вдруг Валентин склонилась ко мне и приставила свои губы к моим.
Конечно, такое не забывается. Первый поцелуй. Первые переживания. Но и сегодня от этих воспоминаний у меня сжимается сердце.
Подойдя к озеру поближе, я вижу десятки парней и девушек, которые бегают, прыгают, купаются…
Еще несколько шагов, и мои ноги тоже утопают в песке, а уши наполняются криками и смехом. Солнце снова нещадно палит, и я чувствую, что мне в «конверсы» набились сосновые иголки. Среди гомона купальщиков я сразу же различаю обращенный ко мне голос:
– Этьен! Мы тут!
Вся моя компания устроилась на одном полотенце: Джессика, Марк-Оливье, Тони. По обе стороны от Джессики и Марка-Оливье сидят Капюсин и Виктуар. «Бунтари лицея Марсель-Бьялу, 1988 год…»
Интересно, что с ними стало через тридцать лет. Они выглядят такими самоуверенными, такими гордыми, такими счастливыми. Словно с ними не может произойти ничего плохого.
Я устраиваюсь на песке так, чтобы всех видеть. Джессика одаряет меня улыбкой, как и Тони, который подвигается, чтобы мне было куда сесть. Взглянув на Марка-Оливье, я впервые замечаю у него на груди небольшой рисунок. Это татуировка.
Татуировка в виде дракона.
Я все время пытаюсь отвести Джессику в сторону. К озеру отовсюду бегут кричащие люди в пестрых купальниках. На горизонте зеленым полукругом высятся горы, над которыми парят канюки и маленькие соколы.
Джессика лежит на животе. Я несколько раз ловлю себя на том, что задерживаю взгляд на изгибах ее тела. На линии позвоночника, острых лопатках, покатых плечах. Она завязала волосы в пучок, и светлая впадинка у нее на затылке чем-то напоминает небольшое птичье гнездо.
– Слишком жарко, пойду искупнусь!
Марк-Оливье Кастен резко встает. Я рассматриваю его накачанное тело. Капюсин тоже поднимается с песка.
– Подожди, я с тобой!
И оба, посмеиваясь и переругиваясь, уходят к переливающемуся на солнце озеру. Кажется, им принадлежит весь мир. Разве можно представить, что через тридцать лет Марк-Оливье Кастен будет работать уборщиком в плохоньком спортзале? Я до сих пор не понимаю до конца. Марко и Бобби – это один человек? Его жизнь тоже не пощадила.
Я переворачиваюсь на живот. Рядом лежит Тони. Глаза у него закрыты, и я решаю, что он спит. Джессика приложила одно ухо к динамику переносного радио, из которого теперь играет песня группы Tears for Fears «Mad World». Я на мгновение засматриваюсь на ее безупречное тело в свете солнечных лучей. Упругие ягодицы, стройные сильные ноги. Меня снова охватывает странное чувство, смесь желания и вины. Так странно хотеть мертвую девушку, которую похоронили тридцать лет назад!
Чуть поодаль по пляжу в разные стороны начинают бегать две девушки – наверное, пытаются удрать от парня, который хочет их забрызгать. Несколько секунд я смотрю в никуда. Такое ощущение, что я это уже где-то видел. Парень размахивает большим водным пистолетом, и все убегают от него с веселыми криками.
Тут же, в стороне, я замечаю Даниэля Маркюзо, который приник к видоискателю фотоаппарата. Внезапно я понимаю, почему эта сцена кажется мне знакомой: я видел ее вчера в альбоме, где значилось: «Автор фото: Д. М.» Школьники, налетая друг на друга, играют в догонялки. А Даниэль Маркюзо не упускает ни одного момента.
Я увлеченно наблюдаю за происходящим. Джессика поднимает голову и тоже осматривается вокруг. Подавив смешок, она поворачивается ко мне. От выражения детской беззаботности на ее лице у меня внутри все сжимается.
– Эй, Джессика… Послушай… По поводу праздника… Может, вместо него мы просто…
– Боже, Этьен, ты мне уже надоел!
Джессика делает вид, что сердится.
– Это же школьный праздник! – произносит она таким голосом, как будто в тысячный раз объясняет мне, законченному кретину, одно и то же.
Эти слова на секунду повисают в воздухе. «Школьный праздник». Конечно же, Джессика на него пойдет. Она не может пропустить такое событие. Это немыслимо.
Затем она добавляет доверительным тоном:
– Кстати, все в порядке. Капюсин согласна пойти вместе с тобой. Я пригласила ее от твоего имени.
Я молча киваю, словно меня это совсем не касается. Вообще-то меня это совсем не касается. Джессика рассказывает, что Тони пойдет вместе с Виктуар и что мы все оденемся в одном стиле.
– Будет чудесно, – задумчиво заключает она. – Так и вижу нас в этих нарядах. Разоденемся в пух и прах. И подготовимся к лучшему вечеру в жизни.
Лицо Джессики приобретает мечтательное выражение.
В озере прямо под солнцем бесятся Марк-Оливье и Капюсин. Она берет его на руки, он опрокидывает ее в воду, она смеется, он хватает ее и прижимает к себе.
Джессика тоже смотрит на них, ни о чем не подозревая.
– Дети, что с них взять! – усмехается она.
Затем, вновь растянувшись на полотенце, делает радио погромче.
День на исходе, и пляж понемногу пустеет. Мы уходим едва ли не самыми последними. Солнечный свет отражается на озерной глади множеством оранжевых лучей. В воздухе витает легкий, но опьяняющий сосновый аромат.
Я отмечаю про себя, что озеро почти не изменилось. Через тридцать лет здесь по-прежнему будет царить эта приятная таинственная атмосфера.
Когда мы немного отходим от пляжа, вдалеке появляется какой-то парень. Он движется очень быстро. Голый торс, красные плавки – он будто бы снимался в «Спасателях Малибу». Когда я со смехом произношу это вслух, Марк-Оливье бросает на меня вопросительный взгляд:
– Какие спасатели?
– «Спасатели Малибу»! Там еще Памела Андерсон играет.
Я принимаюсь напевать мелодию из титров, но понимаю, что друзья смотрят на меня как на сумасшедшего.
– Забейте, – говорю я. – Вы не можете знать того, что еще не существует.
Виктуар Деласаль изображает на лице сомнение. Капюсин хмурится.
Марк-Оливье поворачивается к незнакомому парню и зажигает сигарету.
– Гляньте на этого педика! – говорит он, выпуская облачко дыма.
В его голосе слышатся нотки зависти. Надо признать, что у незнакомца идеальная фигура. Он похож на полуголых моделей, постеры с которыми висели в маминой комнате. Широкие плечи, рельефный пресс. Солнечные очки, как в «Лучшем стрелке». Точь-в-точь ожившая фотография из журнала мод.
– Эй, Ману! – окликает парня Джессика.
Она принимается размахивать руками, и тот, не останавливаясь, отвечает ей тем же. Он одаряет нас чарующей улыбкой и как ни в чем не бывало продолжает свой путь. От каждого его шага поднимаются тучки песка, и кажется, будто он плывет, не касаясь земли. Я смотрю парню вслед, пока он не выходит на шоссе.
– Леблан, дебила кусок, – снова выдыхает Марк-Оливье.
Я могу понять, почему он ревнует. К тому же – но пока об этом знаю я один – жизнь у него сложится не лучшим образом. Я представляю Марка-Оливье через тридцать лет: синий рабочий халат, дряблый надутый живот, побледневшая татуировка на груди.
– Что ты сказал? – спрашиваю я. – Леблан? Маню Леблан?
– Угу, – бормочет он, не глядя на меня.
По телу пробегает электрический разряд. Эммануэль Леблан. Вот какого парня мама пригласила на школьный праздник. Или точнее: какого я пригласил для нее. Вместо отца.
Постепенно от этих переживаний в груди нарастает давящая боль. Сердце начинает биться с бешеной скоростью, а мозгу становится тесно в черепной коробке.
«Я свел маму с самым красивым парнем за всю историю Вальми!»
Бедный папа. У него нет ни единого шанса против Эммануэля Леблана. И у меня, соответственно, тоже. Если мама не пойдет на праздник вместе с папой, для нас с ним все кончено. Я смотрю на Джессику, присевшую на корточки в лучах закатного солнца. Мы с ней теперь в одинаковом положении: нам осталось жить всего два дня.
При этой мысли я позволяю телу Этьена Перно с глухим стуком упасть на песок и закрываю глаза, как будто я уже умер.
Окончательно мы уходим с озера почти в восемь вечера. На шоссе Марк-Оливье и Джессика поворачивают к северу. Капюсин и Виктуар немного идут вместе с ними, а потом поворачивают на тропинку. Вскоре мы с Тони остаемся одни. Мы молча бредем по сосновому бору. Я прокручиваю про себя пленку под названием «Эммануэль Леблан». Снова вижу, как он, кокетливо улыбаясь, беспечно шагает по песку. Вот же черт!
– Слушай… – наконец говорит Тони, не поднимая глаз. – Я тоже не хочу идти на этот дурацкий праздник.
Я удивленно смотрю на него и хлопаю по плечу. У нас под ногами безостановочно хрустят сосновые иголки.
– Ну ничего страшного, – неуверенно произношу я. – Ты пойдешь с Виктуар, могло быть и хуже!
Я намекаю на то, что Виктуар вполне может считаться симпатичной девушкой. Ее милое личико обрамляют длинные темные волосы – почти как у Джоконды. Конечно, она не так красива, как Джессика Стейн. Но по-своему привлекательна.
– Как будто ты не понимаешь, что я имею в виду! – взрывается Тони.
Он прибавляет шагу, точно хочет от меня убежать. Он в ярости. Мне кажется, что у него из головы вот-вот повалит дым. Не знаю, что я такого сказал или сделал. Я тоже ускоряюсь, чтобы догнать Тони. На его опущенном лице появляется твердое угрюмое выражение.
– Что с тобой? – я пытаюсь остановить Тони, взяв его за плечо.
Он ничего не отвечает. Сбрасывает с себя мою руку и идет вперед. Я уже почти бегу за ним, когда внезапно он останавливается и разворачивается ко мне лицом. По правой щеке у него стекает капелька пота. Во взгляде читается страх.
– Ты прекрасно знаешь, что со мной, – сурово отвечает Тони.
Его тело совсем близко к моему. Он дышит мне прямо в лицо.
Я собираюсь что-нибудь сказать, – как-то забавно прокомментировать произошедшее – как вдруг в нескольких шагах от нас раздается треск сосновых иголок. Тони резко оборачивается. Я следую его примеру, и мы замечаем между стволами грузный силуэт с фотоаппаратом в руках.
Объектив направлен прямо на нас.
Даниэль Маркюзо оторопело замер на месте. Он явно в ужасе от увиденного. Я чувствую, как у Тони учащается дыхание, вижу, как искажается его лицо. У него на шее надуваются мышцы, как у хищника, готового напасть.
– Ну все, Маркюзо, тебе крышка, – сдержанным голосом произносит Тони.
Даниэль Маркюзо, как внезапно почуявший опасность зверек, бросается прочь и исчезает за деревьями. Вскоре до нас доносится только быстро удаляющийся треск веток и иголок. Тони, стиснув зубы, сжимает кулак.
– Слышишь, Маркюзо? Тебе крышка!
Эти слова остаются без ответа. Мертвую тишину нарушает только стайка птиц, которые, неистово хлопая крыльями, вылетают из темного сосняка на свет.