Первым делом до меня доносится птичье пение за окном. Открыв глаза, я тут же понимаю, что происходит. Я снова проснулся в чужом теле. На смену секундному удивлению приходит спокойствие. Все это становится для меня привычным, и я понимаю, что бояться нечего.
Я оказался в светлой просторной комнате. Стены оклеены бежевыми обоями с бордовым цветочным орнаментом. Прямо передо мной висит коллаж из журнальных фотографий рок-групп и киносцен. Том Круз. Патрик Суэйзи в «Грязных танцах». Обложка сингла «Girls Just Want To Have Fun».
«О нет… опять девчачья комната…»
Странно, это место мне кажется знакомым. Но ничего общего с комнатой Капюсин Шошуан оно не имеет. Это далеко не кукольный домик. Это комната самой обычной девочки-подростка. Небольшая этажерка слева забита книгами в мягких обложках. Сплошные романы. Есть и несколько комиксов: по томику «Йоко Цуно» и «Клифтона».
Опустив глаза, я начинаю рассматривать свое тело. У меня довольно тонкие руки, сейчас на мне хлопковая пижама в синий кораблик. Я чувствую себя так же странно, как и в тот раз, когда стал Капюсин Шошуан: мое тело как будто парит, и мне непросто поймать равновесие. Я сажусь в кровати. Наверняка дело в центре тяжести. Я как-то видел по телику, что у девушек центр тяжести расположен ниже, чем у парней. Или выше – уже не помню точно.
Как бы то ни было, я все-таки встаю и подхожу к письменному столу. Открываю верхний ящик. Внутри аккуратно сложены тетрадки в разноцветных пластиковых обложках. На столе – фотография с автографом какого-то модного певца. Взгляд направлен в объектив, волосы зачесаны назад, на лицо небрежно спадает длинная темная прядь. Ворот красной рубашки поднят, рукава блестящего пиджака закатаны. Певец пытается казаться загадочным и недоступным. Фотка просто ужасная. Но наверное, во вкусе девушек из 1988 года. Рядом снимок парня с голым торсом: рельефный пресс, небольшая татуировка в форме сердечка на бицепсе. Черт… ну это уже перебор…
Внезапно я вздрагиваю, услышав чей-то голос из-за двери:
– Изабель! Милая, ты проснулась?
Стрелки маленького механического будильника на ночном столике показывают семь тридцать три.
– Да! Иду!
Но дверь открывается, и, едва я успеваю обернуться, в комнату входит женщина. Приблизившись, она сжимает меня в объятиях и звонко целует в щеку.
– Доброе утро, ангелочек. Выспалась?
– Э-э… Да… Отлично…
Я разглядываю женщину, пока та с деловитым видом складывает в шкаф чистое белье. Она довольно молода: ей меньше сорока. Темное каре, ярко-зеленые глаза, нос с небольшой горбинкой, живое лицо – все это я где-то видел. Я знаком с этой женщиной в 2018 году? Она преподает в лицее? Захаживает в видеосалон?
Несколько секунд я молчу, погрузившись в собственные мысли, и вдруг меня осеняет.
– Бабуля?!
Это слово вырвалось у меня изо рта само собой, как испуганный крик. Женщина озадаченно смотрит на меня.
Я не успеваю ничего придумать и как-то объясниться. Бросаюсь к первому попавшемуся зеркалу в глубине гардеробной. Женщина явно удивлена, но молчит. Встав перед зеркалом, я тщательно изучаю каждую черту своего лица.
– О нет… – повторяю я, проводя ладонями по щекам и носу, словно хочу убедиться, что это все взаправду.
Меня начинает подташнивать. Еще немного – и вырвет. Вернувшись к кровати, я падаю на подушки, как будто мне прострелили сердце.
– Все хорошо, детка?
Да, да, все хорошо. Вот только… Могло быть и лучше. Я молчу. Не двигаюсь. Полуголый парень с фотографии сверлит меня похотливым взглядом.
Делаю глубокий вдох и чувствую, как напрягаются мышцы грудной клетки. В мозгу настоящая каша из образов и звуков.
Сейчас 1988 год. Мне семнадцать лет.
И я проснулся в теле собственной матери.
Следующие несколько минут описать не так-то просто. Справившись с первым ударом, я встаю и, пошатываясь, подхожу к зеркалу, чтобы проверить, не ошибка ли это. Мама – точнее, бабушка – вышла из комнаты. Вид у нее был растерянный. Она только и сказала с улыбкой:
– Если ты голодная, завтрак готов…
И ушла, не до конца прикрыв за собой дверь. Я начинаю смотреть на мамину комнату другими глазами. Такое чувство, что Том Круз в облегающей футболке спрашивает: «Тебя все устраивает, беби?» Через несколько секунд до меня доходит: мама в юности – сама наивность! Я молча, задержав дыхание, медленно исследую остальные предметы в комнате. Вот какой была ее жизнь в моем возрасте…
Меня наполняет одновременно странное и неприятное чувство. Как будто я переступил воображаемую черту. Я и не думал, что маме когда-то тоже было семнадцать, что она собирала фотографии топ-моделей и млела при виде полуголых парней. Как и большинство парней, до этого момента я был уверен, что мама родилась вместе со мной. Что все, случившееся до моего появления, не имело для нее никакого значения.
Я рассматриваю потрепанные книги на полках. Некоторые из них явно перечитывали по многу раз, как, например, «Над пропастью во ржи». Здесь же стоит полная коллекция кассет Этьена Дао. Через тридцать лет он по-прежнему будет маминым любимым певцом. Когда что-то будет идти не так, она будет ставить его песни «Duel au soleil» или «Bleu comme toi», чтобы поднять себе настроение.
Сбоку на этажерке валяется маленькая розовая – будто бы детская – расческа. А рядом – фотография в рамочке. Мама и еще одна девочка. Им лет десять-одиннадцать. Не больше. Они со смехом смотрят в камеру. На их лицах нет ни малейшего признака сомнений. Ни одного следа усталости. Прямо на снимке надпись, выведенная детской рукой: «Лучшие подруги навсегда». Странно. Я вроде бы не знаю ни одной маминой подруги.
В гардеробной висит пять или шесть легких цветастых летних платьев. Ни разу не видел, чтобы мама так одевалась. Обычно на ней темные вещи, которые годятся для любого случая. Что же такого произошло за эти годы?
Я снова сажусь на кровать и выдвигаю ящик прикроватного столика. Там спрятана тетрадь в голубой обложке. Сперва я думаю, что это личный дневник, и почему-то не решаюсь заглянуть внутрь. Мне на плечо садится месье Жером в образе мультяшного ангела. Имею ли я право делать все что угодно? Нет. Это будет неправильно. Совсем неправильно.
Я приподнимаю тетрадь, не открывая ее. На пол падает сложенный между страницами клочок бумаги. Подняв его, я невольно читаю нацарапанную карандашом загадочную фразу: «Перезвонить Лорану??»
Два вопросительных знака выведены твердой рукой, словно это целый рисунок, а не символ пунктуации. Вдруг меня начинает трясти. Я открываю тетрадь – это не личный дневник, а телефонная книжка. Рядом с именами и фамилиями, которые записаны ручками разных цветов, значатся номера из восьми цифр.
Вложив листочек между страницами, я убираю тетрадь обратно в ящик.
«Это невозможно. Я сплю. Сплю. Сплю».
Я снова и снова повторяю про себя эти слова, пока они окончательно не утрачивают смысл. Пока не превращаются в сокровенную, тайную молитву. В заклинание, которое поможет мне выбраться отсюда.
Но ничего не происходит. Я остаюсь неподвижным еще несколько секунд. Записанные в спешке слова маячат у меня перед глазами, как призрак прошлого и будущего: «Перезвонить Лорану??»
Два вопросительных знака. К чему они? Почему мама сомневается?
Кто такой Лоран, я, конечно, знаю.
Это мой отец.
– Изабель!
Доносящийся из гостиной голос возвращается меня в реальность. Голос мужской – дедушкин. Я сразу же узнаю его твердый, но бархатный тембр. Это голос прямиком из моего детства. Он связан с, казалось бы, утраченными воспоминаниями, которые однако хранятся в глубине души. С самыми дорогими и потаенными. Которые нас волнуют и будоражат. С дедушкой я знаком не очень хорошо – он умер, когда мне было шесть. Но его образ навсегда остался со мной маленькой тайной, твердым блестящим ядрышком.
Дедушка снова зовет меня – «Изабель!» – и мне кажется, что в доме начинают дрожать стены. Я встаю и, как зомби, иду в гостиную.
Бабушка уже ждет меня, сидя за столом, на котором расставлены чашки и нарезанный хлеб. Она улыбается мне с легким беспокойством. Дедушка стоит ко мне спиной. Когда я по-прежнему нетвердым шагом подхожу ближе, он окидывает меня смешливым взглядом.
– Ну что скажешь? – спрашивает дедушка. – Встала сегодня не с той ноги или что?
Он пронзает меня большими голубыми глазами. Лицо у него усталое. Очень похоже на мамино: те же осунувшиеся черты, то же спокойное выражение, тот же высокий лоб. Не до конца понимая, что делаю, я бросаюсь к дедушке и изо всех сил сжимаю его в объятиях. Чуть не вскрикнув от неожиданности, он обхватывает мои плечи своими большими руками.
Прижавшись к дедушке и закрыв глаза, я выдыхаю:
– Дедуля…
– Э-э… – смутившись, он пытается освободиться из моих объятий. – Изабель, что с тобой такое?
Дедушка разглядывает меня с любопытством. Бабушка подходит ко мне, чтобы потрогать лоб. Она отрицательно качает головой, словно хочет сказать: «Нет, температуры нет». Затем наливает немного кофе в фарфоровую чашку.
– Вот, держи. Станет легче.
Я сажусь на пустой стул и принимаюсь рассматривать бабушку с дедом, которые так переживают за дочь. У них довольно большая разница в возрасте. Бабушке – я быстро прикидываю в голове – тридцать восемь. Дедушка же выглядит как пожилой человек. Ему лет шестьдесят. У него начали седеть волосы, и лицо покрылось морщинами.
Когда я был маленьким – мне тогда было семь или восемь, – то попросил однажды бабушку рассказать мне о дедушке. Я это прекрасно помню: лето, мы на юге, в саду у дома, который бабушка сняла на каникулы. Она начала всматриваться в пустоту, и у нее задрожал голос. «Понимаешь ли, – ответила мне бабушка, – наша с дедом история любви совершенно необычайна. Об этом невозможно рассказать. Это нужно пережить».
Я медленно пью кофе. Горячий, крепкий, вкусный.
– Ты сегодня без сахара? – спрашивает дедушка.
Я молча мотаю головой. Бабушка, налив себе кофе, тоже пытается завязать разговор:
– Может быть, в пятницу все вместе сходим в кино? Что думаешь, Морис?
Дедушка издает невнятное бурчание, которое, вероятно, означает: «Ладно, если тебе так хочется». Не переставая дежурно улыбаться, бабушка вопросительно смотрит на меня.
– А ты что скажешь, Изабель?
– Ну… – протягиваю я, допив кофе, – в пятницу вечером у нас школьный праздник.
Бабушка ударяет ладонью по лбу и произносит, будто бы обращаясь к самой себе:
– Ну конечно, точно! Как же я забыла!
Я уверен, что она это сделала специально. Хотела поговорить о празднике, но не решалась вот так сразу затронуть эту тему. Дедушка вздыхает с облегчением.
– Как ты решила поступить? – спрашивает бабушка. – Пойдешь с Лораном Белами или с Эммануэлем Лебланом?
Тут у меня в жилах стынет кровь. Я вспоминаю о клочке бумаги, который нашел несколько минут назад.
– Даже не знаю… – отвечаю я, опустив глаза.
– Правильно, – подхватывает дедушка. – С мальчиками нужно быть осторожнее. Особенно в твоем возрасте. Все они шалопаи, уж поверь мне.
– Боже, Морис! – восклицает бабушка. – Хватит! Она имеет право немножко развлечься и потанцевать! Особенно с Эммануэлем, он такой хороший мальчик. Недавно встретила его в магазине, он вел себя очень вежливо.
– Пф-ф, скажешь тоже! – Дедушка отправляет в рот очередной тост с вареньем.
А я сижу, совершенно опешив. Не знаю, что и сказать. Не могу думать ни о чем другом. Все мои мысли заняты одним вопросом:
«Кто такой, черт возьми, этот Эммануэль Леблан????»
Остаток завтрака проходит почти в полной тишине. Допив кофе, дедушка встает. Он поправляет галстук у зеркала в прихожей и поворачивается к нам.
– Так нормально?
Он похож на ребенка, на школьника, который впервые идет на уроки и боится одеться не по правилам.
– Отлично, – с улыбкой отвечает бабушка.
Дедушка возвращается к столу, целует меня в лоб, затем наклоняется к бабушке и приникает к ее губам. Эти простые проявления любви поражают меня невообразимым образом. Нежности, ласковые слова, понимающие взгляды – дома я этого не видел. Наверное, когда-то родители были влюблены. Но до моего рождения.
Глядя на милующихся бабушку и деда, я понимаю, как сильно мамина жизнь в 2018 году отличается от ее мечтаний и ожиданий в 1988-м. Муж в депрессии, неинтересная работа, один ребенок – даже не шумная, крикливая многодетная семья, которая то ссорится, то смеется. Тихое спокойное существование. В каком-то смысле жалкое.
Во мне разгорается горькая злоба. Когда дедушка уходит на работу, я тоже подхожу к зеркалу в прихожей. Бабушка моет посуду на кухне. Я смотрю на девушку в зеркале. Задорное личико. На щеках – несколько бледных веснушек, которые скоро исчезнут. Радостное выражение глаз. Есть в этой девушке что-то, от чего хочется улыбнуться и обнять ее. Знает ли она, что ее ждет? От этой мысли у меня наворачиваются слезы.
На кухне бабушка хлопочет у раковины под радио. Из-за шума воды песни почти не слышно. Я молча смотрю на бабушку.
– Бабуль… э-э… мам? – говорю я.
– Да, милая?
– Ты не против, если я не пойду сегодня в школу? А останусь с тобой. Я себя не очень хорошо чувствую…
Бабушка закрывает кран и резко поворачивается ко мне, сжав в руках кухонное полотенце. Она слегка прищуривается, как будто хочет увидеть меня насквозь.
– Я знала, что что-то не так, – произносит она, медленно приближаясь ко мне. – Что такое? У тебя что-то болит? О боже! Ты беременна! Да?!
– Что?! Н-нет! Ты чего… Я забеременею только… через тринадцать лет или около того. В общем, когда мне будет тридцать.
Бабушка смотрит на меня со смесью любопытства и облегчения.
– Ладно… Значит, у тебя месячные?
Я брезгливо морщу нос и молча качаю головой. О маминых месячных я с бабушкой точно говорить не хочу.
– Нет! Просто хочу побыть с тобой, вот и все.
– Хорошо, хорошо, – вздыхает бабушка. – Конечно, милая.
Она снова опускает руки в мыльную воду и продолжает мыть посуду.
– Мама… – говорю я так тихо, что она меня не слышит.
Мне вдруг хочется забросать ее вопросами: что делать, чтобы преуспеть в жизни? Как не остаться на обочине? Как ей удалось стать такой счастливой, лучезарной, радостной? Каков рецепт? В чем секрет?
Хочется – но я не решаюсь. У меня изо рта не вылетает ни единого слова. Вместо этого я подхожу к бабушке и нежно обнимаю ее, как до этого обнимал дедушку. От удивления она на секунду замирает. Ничего не говорит, не двигается. Затем вдруг выдает:
– Изабель, скажешь ты мне наконец, что происходит? Ты что, принимаешь наркотики?
Я еще крепче обнимаю бабушку, как будто это поможет ей успокоиться.
– Ну ты и выдумщица, мам… – смеюсь я.
Бабушка тоже начинает смеяться. Ее голос, заполняющий всю комнату, действует на меня как целебный бальзам.
– Как вам это удалось? – спрашиваю я. – Почему вы с папой так счастливы?
Бабушка озадаченно смотрит на меня и, вздохнув, отвечает почти шепотом:
– Видишь ли, это было не так-то просто. Твой папа старше меня на тридцать лет. Сама понимаешь, мои родители не очень-то одобряли наши отношения. Пришлось побороться. Когда я забеременела в двадцать один год, отец сказал, что не станет мне помогать. Что мне придется выкручиваться самой.
Ее взгляд затуманивает тень сожаления.
– И вот как-то вечером, точнее ночью, твой папа пришел ко мне. И мы сбежали. Я отказалась от всего, чтобы быть с ним рядом. Я знала, что это очень неразумно, но… Как бы объяснить..? В то же время я знала, что поступаю правильно. Так, как нужно, понимаешь?
Я слегка киваю головой. Вообще-то я не уверен, что все понимаю. Но не хочу перебивать бабушку.
– Одним словом, – заключает она, шмыгнув носом и отложив полотенце на край раковины, – я знала, что если не убегу, то всю жизнь буду жалеть. Хоть у меня и не было ни работы, ни веса в обществе, хоть я и ждала ребенка и совершенно не понимала всей серьезности своего положения. Несмотря на все это, я знала, что поступаю правильно. Что моя жизнь не может сложиться иначе.
Бабушка замолкает, но эти слова еще долго стоят у меня в ушах.
– Ты из-за праздника переживаешь, да? – спрашивает она.
– Д-да… – мямлю я. – Ну то есть… Я не совсем понимаю, как мне быть.
В памяти снова всплывает записка «Перезвонить Лорану??». А что, если бы мама не перезвонила папе? Тогда я, Лео, конечно, не мог бы существовать. Но если так подумать: не была бы маме счастливее… без нас? Как только я формулирую этот вопрос, меня затягивает в водоворот тревоги. В омут сомнений, глубокий и темный, как озерная гладь. А так ли важна моя жизнь? В том смысле, что прямо сейчас еще возможен любой вариант развития событий. Мама еще вполне может не позвонить отцу. И не пойти с ним на праздник. Но что тогда станет со мной? Я впервые осознаю, что моя жизнь не является данностью. Что я вполне мог бы и не родиться.
Будто услышав, как у меня в голове завывает вихрь экзистенциальных мыслей, бабушка берет меня за руку и ласково гладит ее кончикам пальцев.
– Это всего лишь школьный праздник… – шепчет она, словно открывает мне тайну.
«Всего лишь праздник»? Но ведь от него зависит вся моя, Лео, жизнь. Я, конечно, понимаю, что бабушка по-своему права и что нельзя лишать маму свободы сделать собственный выбор. Без оглядки на будущее и на мою жизнь, а так, как хочется ей самой.
Бабушка ободряюще улыбается мне и добавляет:
– Изабель, тебе ведь всего семнадцать лет! Дай себе время помечтать. Жизнь в любой момент может подкинуть тебе порцию несчастий. И что бы ни происходило, помни, что за свою жизнь отвечаешь ты одна. Не надо рассчитывать, что другой человек – особенно мужчина – сделает тебя счастливой.
Эти слова она произносит с иронией. Я вспоминаю, как бабушка рассказывала, что в семидесятых была одной из первых феминисток. Из тех, что сжигали лифчики на улице и требовали больше прав для женщин.
– Все зависит от тебя, – говорит она. – Тебе выбирать и нести ответственность за последствия. Только так и можно преуспеть в жизни.
Молча кивнув, я снова обнимаю бабушку. Она нежно проводит ладонью по моим волосам, гладит меня по голове – мама делала точно так же, когда в детстве у меня не получалось заснуть.
– А теперь пора переодеться! – командует бабушка, осмотрев меня с головы до ног.
На мне по-прежнему пижама с синими корабликами. Я, наверное, похож на маленькую девочку.
Вернувшись в надежное укрытие, – к себе в комнату – я опускаюсь на кровать и начинаю разглядывать фотографии на стенах. Полуголый парень стоит в той же позе. Он томно смотрит на меня, как бы говоря: «Я ждал тебя все это время». Развалившись на подушках, я на несколько мгновений представляю, какой была мама в подростковом возрасте, о чем мечтала, к чему стремилась. От этих мыслей у меня возникает какое-то странное чувство: мне весело и грустно одновременно. «Жизнь в любой момент может подкинуть тебе порцию несчастий», – сказала бабушка. Думаю, она знала, о чем говорит. Но еще она сказала, что счастье кроется в свободе выбирать, и воспоминания об этих словах заставляют меня улыбнуться.
Мне на глаза попадается мамина детская фотография. Та, где она с другой девочкой и где есть надпись «Лучшие подруги навсегда». Они обнимают друг друга за пояс, прижавшись щеками. Кажется, снимок сделан в парке аттракционов. На фоне видны аркадные автоматы, карусели и толпы народу.
У девочки, которая стоит рядом с мамой, в руках сладкая вата на палочке. Откуда-то это лицо мне знакомо. А ведь я точно никогда не видел маму с подругами.
Я встаю и, открыв ящик ночного столика, достаю записку «Перезвонить Лорану??».
Ситуация не из простых… Дать маме выбрать самой, повторив при этом ошибки прошлого? Или позволить ей мечтать о будущем, рискнув собственной жизнью?
Я снова поворачиваюсь к фотографии. Мой мозг пронзает электрический разряд. Осознание приходит буквально за долю секунды. Я знаю мамину подругу с сахарной ватой в руках. Я уже видел эти изящные черты лица, видел эти глаза. Я даже знаю, как ее зовут.
Все знают это имя.
Джессика Стейн.
«Лучшие подруги навсегда»?! Я перечитываю выведенную ручкой надпись. Перечитываю снова и снова, но не могу поверить. Моя мама и Джессика? Как это возможно? А главное: как так вышло, что я никогда – ни разу в жизни – не слышал об их дружбе?
Какое-то время я пристально вглядываюсь в улыбающиеся беззаботные лица девочек. Что между ними произошло? Потеряли друг друга из виду? Их дороги разошлись? Да, когда идешь в колледж, бывает нелегко сохранить связь с друзьями из детства, но мама ничего не рассказывала мне о Джессике. Все эти годы она хранила их дружбу в строжайшем секрете. Не помню даже, звучало ли у нас в доме имя Джессики Стейн.
Меня вдруг охватывает безграничная грусть. Я понимаю, сколько неудач, расставаний, драм пережила мама. Лишилась лучшей подруги, которую затем убили. Живет с мужем, у которого депрессия. Не смогла построить карьеру. Картина вырисовывается безрадостная. Но девушка, в чьем теле я оказался сегодня, еще ничего об этом не знает. Она верит в свое счастье. Она имеет на него право.
Я опять бросаюсь к ночному столику. И вот синяя тетрадь – телефонная книжка – уже у меня в руках. Я обращаюсь с ней очень осторожно, словно мне попалась колдовская книга. Здесь вся мамина подростковая жизнь. Около пятидесяти страниц, исписанных номерами и именами. Опись того, из чего состоит жизнь семнадцатилетней девушки в 1988 году.
Я листаю страницы, пока не нахожу нужную строчку.
Джессика – 75.22.39.81
Имя написано синей ручкой, почерк очень похож на детский. Хвостик буквы «а» закручен завитушкой, а из «Д» вырастает целый рисунок.
Закрываю тетрадь и еще раз обвожу взглядом комнату. Над письменным столом висит фотография калифорнийского пейзажа: длинный пляж в лучах закатного солнца, мерцающее море и несколько силуэтов то ли купальщиков, то ли серферов. Обнадеживающий, согревающий образ мира, где не может случиться ничего плохого.
На меня снова наваливается глухая тоска, мрачное уныние. Я думаю об отце. «Перезвонить Лорану??» Вопросительные знаки беспрестанно маячат у меня перед глазами. Неужели от этого вопроса зависит все мамино будущее? Я знаю, что ее ждет, если она сейчас наберет папин номер: гонка за скидками, скучная работа, безразличный муж, ипотечный дом в провинциальном городишке. Мне вдруг кажется, что мама достойна лучшего. Что она имеет право на второй шанс.
Конечно, я понимаю, что это значит. Если я изменю прошлое, то, наверное, не буду существовать через тридцать лет. «Нет. Это невозможно. Я должен ему позвонить. Плевать на будущее. Плевать на мечты и надежды».
Пока я листаю телефонную книжку, у меня кружится голова. Как понять, что я поступаю правильно? Что принимаю нужное решение в нужный момент? По сути, никак. Мы не можем знать наверняка, к чему приведут наши действия.
Пробежав глазами десятки букв и цифр, я нахожу ту самую страницу. Беру со стола громоздкий телефон – с многометровым проводом и большими пластмассовыми кнопками – и набираю номер. Несколько секунд идут гудки, а потом на том конце поднимают трубку. И все это время передо мной мельтешат вопросительные знаки.
– Алло?
Серьезный, но в то же время веселый голос. Я удивлен, растерян и уже совсем не уверен в том, что делаю. Бесцветным тоном я произношу:
– Алло, Эммануэль? Да, это Изабель. Я по поводу праздника в пятницу…